Накладная на Тень (СИ), стр. 46

Она снова закашлялась и сплюнула в сторону, мне показалось, сажей.

Я уже потянулся за стаканчиком. Кипяток в кулере был, чайный пакетик под кассой. Пятьдесят рублей, тётя Люба всегда берёт без сдачи. И вдруг остановился.

Я ведь только что спрашивал у Леры, на ком проверять.

— Чай не поможет, тёть Люб, — сказал я и снова набрал код на Нижнем ящике.

— Ты чего удумал? — подозрительно просипела она.

Я вытащил пакет, распечатал, вытряхнул на ладонь одно драже и положил в лоток. Серебристая конфетка блеснула в рыжем свете.

— Новинка от поставщика, — сказал я. — Тестовый режим. Первая пятьсот рублей за штуку. Рассосите до стрелки. Только не жуйте.

Позади меня Лера издала странный звук, нечто среднее между кашлем и словом «пятьсот». Я сделал вид, что не услышал.

— Ты меня травить собрался? — спросила тётя Люба.

— Тёть Люб, я вас за полтора месяца хоть раз травил?

Она подумала. Подумала ещё. Видимо, вспомнила, что не травил, хотя мог.

— Ну смотри, Крот, — сказала она. — Если я помру, тебе дядя Юра ведро на голову наденет.

И кинула драже в рот.

Сначала ничего не было. Она стояла, катала конфету за щекой, морщилась от мяты. Потом глаза у неё округлились. Медленно, как у человека, который сел в холодную воду. Она глубоко вдохнула, всей грудью, впервые за весь разговор без хрипа.

Потом открыла рот и сказала то, что тётя Люба всегда говорит, когда удивлена. Коротко, ёмко, из трёх слов, два из которых в приличном обществе не произносят.

Только это было не тётя Люба.

По тупику прокатилось меццо-сопрано. Бархатное, густое, королевское, такое, от которого у меня в позвоночнике всё встало дыбом, как у Коти. Матерная фраза из трёх слов раскатилась по Веретейскому тупику, как первая строчка арии из «Кармен», с таким сиянием в голосе, будто тётя Люба стояла на сцене Большого в бархатном платье, а не у ночного окошка в оранжевом жилете в копоти. Звук ударился о гаражи, отразился от девятиэтажки, вернулся. С козырька над окошком сорвалась сосулька и разбилась о бордюр. У меня за спиной в банке с рассолом Толик замер с открытым ртом, и из этого рта медленно выплыл пузырь.

Тётя Люба посмотрела на меня. Я посмотрел на неё.

Потом она откашлялась. Звук был такой, будто в соседнем квартале кто-то нажал на педаль органа.

— Крот, — сказала она, и голос её был как у примы, которая вышла на бис. — Это что такое?

— Новинка, — повторил я. Голос у меня звучал очень жалко по сравнению с её голосом.

— Это ж я теперь… — Она прижала ладонь к груди, потом к горлу. — Это ж я теперь Зинке с диспетчерской так скажу, что у неё наушники отвалятся. Я теперь стрелки голосом переводить буду, Крот! Я теперь…

Она полезла в карман жилета и вытащила горсть монет. Советских, медных, никелевых, вперемешку, некоторые чёрные, некоторые зелёные от времени. Высыпала в лоток не считая. Монеты звякнули, одна покатилась, упала с края лотка мне на прилавок.

— Это за одну, — сказала она. — А остальные я тоже беру. Сколько у тебя там?

— Девятнадцать, — сказал я, и мне стало грустно за девятнадцать по сорок пять тысяч.

— Давай все.

— Тёть Люб, это, вообще-то…

— Крот! — пропела она, и стекло окошка мелко завибрировало. — Давай все! У меня там бригада! Там Вася на шестнадцатом без голоса третий день! Там Таня на кольце! Мы им эту гармонику обратно в провода засунем!

Сорок пять тысяч умножить на девятнадцать. Восемьсот пятьдесят пять тысяч. Я посмотрел на горсть советской мелочи в лотке, на коробочку в руке, на тётю Любу, у которой глаза горели так, как не горят у людей в пять утра на четвёртый год работы на ночном трамвае-призраке.

— За последующие сорок пять тысяч, — сказал я. — Правила Магазина.

Она без лишних слов сыпанула еще советских монет, в разы больше.

— Да сколько скажешь! — она согласилась не глядя.

Я положил коробочку в лоток и вытолкнул его наружу.

Тётя Люба схватила коробочку, прижала к груди, как младенца, и, не попрощавшись, побежала в сторону трамвайных путей. На бегу она что-то пропела, кажется, «расступись», и я увидел, как туман у поворота шарахнулся от неё в разные стороны, как стая голубей.

Я закрыл заслонку и подтащил лоток с монетами к сканеру.

Терминал пискнул один раз, потом ещё раз, потом пискнул так, будто подавился.

ОПЛАТА ПРИНЯТА.

ВАЛЮТА: МОНЕТЫ СССР, ЧЕКАНКА 1961–1991, АНОМАЛЬНО ЗАРЯЖЕННЫЕ (ВАГОНОВОЖАТАЯ ЛИНИИ № 604).

КОНВЕРТАЦИЯ ПО КУРСУ ИЗНАНКИ: 61 231 ₽… 32491 ₽… 15904 ₽… [НАЖМИТЕ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ УВИДЕТЬ ВСЕ ВЫЯВЛЕННЫЕ НОМИНАЛЫ]

ПОЗИЦИЯ: «ОВАЦИЯ», 20 ШТ. ЦЕНА ПРОДАЖИ: 500 ₽ (ПЕРВЫЙ ОБРАЗЕЦ), 45 000 ₽ (ПОСЛЕДУЮЩИЕ).

ИЗЛИШЕК: 51 231 ₽.

КЛАССИФИКАЦИЯ ИЗЛИШКА: ЧАЕВЫЕ / «СДАЧИ НЕ НАДО» / БЛАГОДАРНОСТЬ ТРУДОВОГО КОЛЛЕКТИВА ДЕПО.

ВАШ ПРОЦЕНТ (15%): 128 325 ₽. + ЧАЕВЫЕ = 179 556 ₽.

Я смотрел на цифру и чувствовал, как у меня внутри просыпается жаба-бухгалтер. Сначала она открыла один глаз. Потом второй. Потом села, потянулась, подтянула нарукавники и пустилась в пляс. С подскоком, с притопом, с какими-то коленцами, которых я от неё никогда не видел.

— Почти две сотни, — сказал я вслух. — За горсть мелочи из кармана. За конфеты, которые стоили тридцать девять рублей пачка.

— За осколки мёртвой оперной дивы, — поправила Лера.

— За конфеты тридцать девять рублей, — повторил я упрямо. — И щепотку оперной дивы. Себестоимость, Лер. Себестоимость копейка.

— Себестоимость это кровь у тебя из носа.

— Это нематериальные затраты.

Она устало вздохнула, села на табуретку у кофемашины и вытянула ноги в тяжёлых ботинках.

— Денис. Давай по-честному. Ты сегодня сделал три штуки. Одна орала так, что в щитовой лопнули лампы. Вторая тебя чуть не убила. Третья получилась удачной. Ты считаешь это хорошей статистикой?

— Тридцать три процента. Для стартапа нормально.

— Для стартапа, где каждая ошибка может стоить тебе мозгов. — Она покрутила кольцо на большом пальце. — Так нельзя. Методом тыка Правила не делают. Когда Осколки Дивы закончатся, у тебя здоровья не хватит, даже с твоим квасом. Нам нужна информация. Рецептура. Пропорции. Хоть что-то.

— Вот именно, — сказал я и сел на прилавок, потому что ноги опять стали ватными. — Сергунька.

— Что Сергунька?

— Он сделал катану. Пластиковую. Значит, у него есть рецепт, как вшивать. Значит, он уже прошёл через эти тридцать три процента, или через десять, или через один. Значит, у него есть, чем поделиться.

— А если он узнает про «Вектор»?

— Он по-любому узнает про «Вектор», если уже не в курсе, — Я поморщился. — И захочет долю. Обязательно захочет. Он же не идиот, он увидит, что у меня тут промышленная установка, а у него паяльник на кухне. Он нам продаст рецепт, а потом выставит такой счёт, что я до пенсии буду ему конфеты сосать. С достоинством.

— Значит, надо идти с позицией, — сказала Лера задумчиво. — Не с просьбой.

— Надо идти с позицией, — согласился я. — Сначала понять, что у нас есть, чего у него нет. Потом торговаться. Он нам рецептуру и консультации, мы ему, например, процент с какой-то линейки. Или эксклюзив на что-то. Или…

— Слыш, — сказал Толик с полки. — Денчик. Ты чё, Серёгу душить собрался?

Мы оба обернулись.

— Никто никого не душит, Толик, — сказал я. — Это переговоры.

— Да какие переговоры. — Толик скривился, насколько вообще может скривиться голова в банке. — Серёга пацан ровный. Видно ж. Ты к нему приходишь, ставишь пузырь, говоришь, мол, так и так, Серёга, есть тема, давай вместе. Он тебе: давай. И всё. По-пацански. А ты ему сразу позиции, проценты, эксклюзивы. Он ж обидится. Ровные пацаны на такое обижаются. А у Сергуньки даже голос ровный, так-то.

— Ровный? После того, как Фина ему челюсть сломала? — фыркнула Лера. — Я не удивлюсь, если он теперь говорит, не открывая рта.