Накладная на Тень (СИ), стр. 31

На четвёртой секунде пол загудел.

Это было уже не сердцебиение. Тяжёлые удары по сорок восемь в минуту, от которых сводило челюсть, ушли совсем, будто их и не было. Вместо них чугун под ногами начал ровно и низко урчать, как урчит кот, который только что сожрал полпачки сосисок и теперь лежит на батарее. Из щелей между крышкой и ободом пошёл тихий звук, гулкий и протяжный, похожий на далёкий орган в пустом соборе. А поверх него, тоньше волоса, тянулась одна чистая высокая нота. Стеклянная, как будто кто-то оставил палец на краю бокала и забыл его убрать.

Генератор за стеной кашлянул, поймал ритм и застучал снова. Ровно, бодро, без перебоев. Лампы в коридоре из оранжевых стали обычными. Где-то в зале щёлкнули и завелись холодильники.

Я понял, что всё это время не дышал, и выдохнул.

Фина сделала шаг и обняла меня.

Я не успел ничего понять. Только что она стояла у щитка. А теперь её лоб упирался мне в ключицу, руки обхватили меня поперёк спины и сжали ткань толстовки в кулаки. Сильно, но осторожно, я чувствовал, как она контролирует каждый палец.

Эта девочка ранее разогнула клешню трёхсоткилограммового краба, и сейчас она прикладывала ровно столько силы, чтобы мои рёбра остались целы. Видимо, считала в голове.

Она была ледяная, как всегда. От волос пахло дождём и «Шаумой», дешёвой, с яблоком, такую покупают в «Пятёрочке» за сто двадцать рублей по акции. Плечи у неё не дрожали. Она просто стояла и держалась, как держатся за поручень в автобусе, когда водитель резко тормозит.

Я тоже стоял. С растопыренными руками, как дурак, которого поймали с поличным. Меня так обнимали последний раз, наверное, на выпускном, и то это была классная руководительница, и пахло от неё валокордином.

В общаге обниматься было не принято, там за спиной у человека обычно держали либо пакет с чужой едой, либо нож. Фигурально. Чаще пакет.

Потом я всё-таки опустил ладонь ей на затылок и сами собой перепозли на макушку. Пальцы наткнулись на шишки, гладкие, холодные, твёрдые, как бильярдные шары. Я провёл по волосам вниз, неловко, будто глажу чужую собаку.

— Всё, стажёр, — сказал я. Голос вышел хриплым. — Списания не будет. Полы целы.

Она кивнула мне в ключицу и всхлипнула. Постояла ещё секунды три. Потом отпустила, отступила на шаг, посмотрела на чёрные маслянистые полосы на полу и вопросительно подняла на меня глаза.

— Потом, — сказал я. — Помоешь потом. Пошли к людям.

Лера за это время успела уйти. Не из магазина, а в самый дальний угол зала, к стеллажу с консервами. Там между килькой в томате и тушёнкой «Главпродукт» её почти не было видно. Она стояла спиной к банкам, бледная до серого, и сжимала в кулаке обсидиановый кулон так, что костяшки побелели. На камне лежала изморозь.

Котя спал на большом мешке с кошачьим кормом у прилавка. Пузом вверх, лапы в стороны.

Мимо него только что прошла древняя хрустальная сущность, отпела партию и рухнула в реактор, а он даже ухом не повёл. Иногда я ему завидовал.

— Ну? — сказала Лера. Слово вышло тихое, как будто она боялась, что громкий звук снова что-нибудь разбудит. — Как всё прошло?

— Комиссия утвердила утилизацию. — я зашёл за прилавок и оперся на него обеими руками, потому что ноги вдруг стали ватными. — Прима покинула чат по программе трейд-ин. Без права на апелляцию.

— Я слышала, как она пела.

— Весь район, наверное, слышал. Завтра кто-нибудь напишет в домовой чат, что у соседей опять опера.

Лера не улыбнулась. Она смотрела на меня так же, как тогда, когда тот, что притворялся Сергунькой, что-то шепнул ей через стекло. Внимательно и немного издалека, как смотрят на собаку, про которую не знаешь, кусается или нет.

— Ты её убил, — сказала она без вопроса.

— Я её обслужил согласно договору, — я устало пожал плечами. Ни на что другое моральных сил не осталось. — Она пришла купить Фину. Живого человека купить, как тушенку с ценником. Ты бы хотела, чтобы я продал?

Лера помолчала. Перевела взгляд на Фину, которая уже стояла у двери в подсобку и выравнивала по краю полки ряд зажигалок, потом снова на меня.

— Нет, — сказала она наконец. — Не хотела бы.

Руки у неё дрожали. Не сильно, мелко, как у человека, который выпил четыре энергетика подряд. Она это заметила и спрятала кулак с кулоном в рукав кожанки.

— Но… — она снова посмотрела на меня. — Откуда ты знал, что все пройдет гладко? Ты так уверенно поил ее кофе, подписывал все эти бумаги и вел ее за собой…

Я молчал. Потому что и сам не знал ответа. Да и не мог знать. В конце концов, если разобраться, то я понятия не имел, что под слоем советского бетона в щитовой залит контур промышленного электромагнита образца семьдесят восьмого года. Не мог знать, как именно магнетитовая взвесь из деповского пойла свяжется со старой ртутной амальгамой ее зеркал.

Все эти факты не всплыли в памяти — они лежали там так, будто я сдал по ним зачет еще на прошлой неделе. Аккуратно, по полочкам, ровным библиотечным шрифтом.

«Организм начинает добирать информацию из окружения, как губка. Дописано мелким шрифтом». — слова Сергуньки.

Внутри, где-то под солнечным сплетением, тяжело шевельнулся квас. Не желудок, а что-то глубже, темное и сытое, будто на дне колодца лениво перевернулся сом. Холодная капля пота сползла по позвоночнику между лопаток.

«Стоп, — мысленно приказал я сам себе, и Жабо-бухгалтер внутри торопливо захлопнул амбарную книгу перед носом у собственной паники. — Стоп. Не лезь туда. Если начнешь ковырять пальцем, то свихнешься раньше, чем закончится смена».

— Походу квас нашептал, — коротко сказал я.

Лера некоторое время молча смотрела на меня… а потом просто кивнула.

Я развернулся к «Чёрному Двигателю». Агрегат стоял у входа и тихо сопел, пуская под потолок струйку сухого пара. Манометры показывали норму, пузыри в глицерине стояли ровно посередине. Я провёл пальцем по латунной плашке с меню, мимо «Деповского лунго», мимо «Рафа с серой», мимо проклятого «Капучино для того, кто ещё не пришёл», и нашёл в самом низу строчку мелким шрифтом: «Американо. Обычный. Без последствий». Мне показалось, что надпись там появилась только что, но спорить я не стал.

Машина лязгнула, зашипела, внутри провернулись шестерни. Я подставил чашку, нормальную, керамическую, с отбитой ручкой, из тех, что остались от тёти Зины. Американо потёк коричневый, обычный, без синеватого отлива нефти. Пахло жареным зерном и больше ничем.

Я долил туда сливок из маленькой пластиковой капсулы, кинул два пакетика сахара. Подумал и кинул третий.

Потом молча придвинул чашку по прилавку к краю, где стояла Лера.

Она посмотрела на меня, потом опустила глаза на кофе. Подошла, взяла чашку обеими ладонями и застыла так, грея пальцы о керамику. Пар поднимался ей в лицо, стрелки на глазах немного поплыли.

— Обычный? — спросила она.

— Обычный. Я проверял. Там так и написано, «без последствий».

— У тебя всё «так и написано». — она сделала глоток и зажмурилась. — Даже у той… Даже у неё было так написано.

— Вот поэтому я и читаю мелкий шрифт.

Лера пила маленькими глотками, и дрожь у неё в пальцах постепенно уходила. Я стоял напротив и раскладывал на прилавке пачки жвачки по линейке, потому что руки тоже требовали дела. Котя всхрапнул. Толик в банке на полке приоткрыл один глаз, посмотрел на нас мутно, сквозь рассол.

— Красиво пела баба, — сообщил он. — Жалко, что стеклянная. Я б женился.

— Ты на всех женишься, Толик.

— А вот и не на всех… На Финке бы женился. Финка нормальная.

Фина, не оборачиваясь, помахала ему ладошкой.

Лера поставила чашку. Посмотрела на меня поверх неё, и в первый раз за эту ночь у неё в глазах не было того издалека.

— Ты псих, Денис, — сказала она тихо. — Ты правда псих. Но… спасибо.

Я не нашёлся, что ответить, и сделал вид, что очень занят жвачкой.

Ларец Элеоноры так и остался стоять на прилавке. Хрустальная шкатулка с серебряными уголками, та самая, в которой лежала «тысяча лет безупречной дворянской памяти». Я взял её за крышку, ожидая чего угодно, и открыл.