Накладная на Тень (СИ), стр. 3

Надо было видеть её лицо. Ни один нормальный грузчик за всю историю человечества не приступал к разгрузке пятисот килограммов товара с таким выражением совершенно детского счастья.

Следующие двадцать минут склад напоминал работу безупречного швейцарского хронометра.

Фина брала коробки стопками по четыре штуки. Двигалась плавно, методично, напевая сквозь зубы свою тихую босса-нову. Каждый ящик вставал на ржавый стеллаж с ювелирной точностью — миллиметр к миллиметру, этикетками строго наружу. Меловую пыль у лифта она попутно смела в аккуратную кучку обрывком картона, не выдержав вида грязи.

Это был её контур охлаждения в чистом виде, как и говорил доктор Штерн: пока мышцы ворочали центнеры груза, а мозг решал простую задачу геометрического порядка, её внутренний реактор оставался абсолютно холодным.

Котя запрыгнул на верхнюю полку стеллажа, улёгся на ящик с тушёнкой и с полуприкрытыми глазами лениво наблюдал за процессом, время от времени одобрительно подёргивая ухом.

А на самом дне поддона, под коробками с макаронами, я нашёл то, чего не было в накладной.

Небольшой фанерный ящичек, перетянутый стальной упаковочной лентой. На крышке чернел трафарет: «СПЕЦ-АССОРТИМЕНТ. НИЖНИЙ ЯЩИК. 3 ЕД.»

И приписка маркером, знакомым убористым почерком Шефа:

«Кротов, это положи на дно. Если кто-то из Особняка или Промтеха предложит за это меньше полумиллиона — гони шваброй. Если больше — подумай дважды и всё равно гони. Если сумеешь сбыть это на руки другим клиентам, которые не относятся к Особняку или Промтеху, получишь не пятнадцать, а все тридцать процентов. Работаем».

Я разрезал ленту мультитулом.

Внутри, в опилках, лежали три позиции:

1. Банка тёмного смолистого табака без акциза с надписью «Полночь Вавилона. Первый сбор». (Тот самый, по которому сохнет Шамхат).

2. Бутыль густого янтарного масла, пахнущего так приторно-сладко, что у меня сразу защипало в носу.

3. И плотно запечатанный свёрток грубой холщовой ткани, из которого отчётливо тянуло холодом и погребом.

Лера подошла ближе. Кулон на её груди дёрнулся и моментально подёрнулся сизой изморозью.

— Это для них, — тихо сказала она. — Шеф перекрыл им кислород, но товар держит у тебя под рукой.

— Чтобы соблазн был ближе, — отозвался я, аккуратно закрывая ящичек. Пальцы покалывало холодом. — Древний капиталистический приём. Положить дефицит перед носом у голодного кассира и ждать, кто первый сломается: голодные барышни с той стороны или моя жадность.

— И кто сломается?

Я запер ящик, поднял его и понёс в зал, к прилавку.

— Пока я помню, сколько стоит штраф за самоуправство, моя жадность работает на меня, Лер. Прячем в Нижний ящик, замок на два оборота.

К семи вечера магазин преобразился.

Полки ломились от товара, батоны лежали ровными шеренгами, в зале пахло свежим хлебом, а солярка в «Урале» была залита под самую горловину. Фина закончила протирать витрины и теперь сидела на деревянном ящике у батареи, блаженно вытянув длинные ноги и почёсывая Котю за ухом.

Все мелкие гештальты были закрыты. Давление сброшено.

Я подошёл к ночному окошку и выглянул наружу сквозь бронестекло.

На Веретейский тупик опускалась темнота. Туман сгущался у гаражей, тяжёлый и серый.

И на улице по-прежнему стояла та самая мёртвая, вязкая тишина, о которой предупреждал Толик. Собаки не гавкают, нет шума моторов или звуков шагов.

Район замер, затаив дыхание. До закрытия рольставней и наступления ночной фазы оставалось четыре часа…

Глава 2

Лучшая версия зачетки

К половине восьмого вечерний поток пошёл на спад.

Отстрелялась баба Маша (в третий раз за сегодня пришла!), которая прошла вдоль хлебной полки, как ревизор по складу, и выбрала батон, предварительно пожмакав все остальные.

За ней приходил мужик в оранжевой спецовке дорожника. Он взял две полторашки светлого и долго искал в карманах мелочь, пока не нашёл её в кепке.

Потом заскочила девчонка лет шестнадцати в наушниках, купила жвачку, расплатилась телефоном и ушла, не подняв глаз от экрана.

Нормальные люди и покупки такие же. Я почти соскучился по этому. Ещё чуть-чуть и слезу пущу.

Фина сидела на ящике у батареи и смотрела в зал.

Вот тут я напрягся. Зал был вылизан. Витрины сияли, батоны лежали по струнке, даже ценники она подровняла так, что хоть линейку прикладывай. Полкам больше нечего было ей предложить. А пальцы у неё уже начали жить своей жизнью: указательный постукивал по колену, ровно, с одинаковым интервалом, как метроном. Котя, лежавший рядом, приоткрыл один глаз и покосился на этот палец с нескрываемым подозрением.

Доктор Штерн выражался предельно ясно. Без рутины реактор греется. Я не собирался проверять, что происходит, когда стрелка уползает в красную зону, в собственном торговом зале среди стеклянных витрин.

— Солнце, — позвал я, не вставая с табурета. — Есть задача повышенной важности.

Она повернула голову так резко, что русые пряди хлестнули по плечу. Глаза вспыхнули. Палец остановился.

Я сходил на склад и приволок ящик с пустыми банками из-под тушёнки, которые копил неделю, сам не зная зачем. Стеклянные, пол-литровые, с намертво приклеенными этикетками. Поставил ящик на край прилавка, рядом пристроил тазик с горячей водой из бойлера и бутылку средства для посуды.

— Двадцать штук, — сказал я и показал ей два раза по десять пальцев. — Ровно двадцать. Снять этикетки полностью. Без клея, без бумажных ошмётков, чтоб стекло блестело. Остальное не трогаешь, остальное на завтра.

Она кивнула, подтянула рукава толстовки до локтей и взялась за первую банку.

Задание должно иметь начало, конец и число. Число особенно важно. Числа она любит, как Котя сосиски.

Банки отмокали по одной. Она держала каждую под водой, считала про себя (губы шевелились), потом поддевала ногтем край этикетки и снимала её одним движением, как кожуру с мандарина. Клей оттирала губкой, протирала стекло насухо, подносила к лампе и смотрела на просвет. Если видела разводы, мыла ещё раз. Готовую банку ставила в ряд на подоконник, горлышком строго вверх, на расстоянии в палец от соседней.

Я вернулся к конспекту по логистике цепей поставок и попытался вникнуть в формулу оптимального размера заказа. Получалось так себе. Краем уха я слушал, как плещет вода и поскрипывает стекло, и как Фина сквозь зубы тянет свою босса-нову, тихо, на одной ноте, будто холодильник подпевает.

На шестнадцатой банке в дальнем углу зала скрипнула дверь в коридор.

Лера. Она ушла туда часа полтора назад с блокнотом и фонариком и с тех пор появлялась только на звук кассы, посмотреть на очередного покупателя сквозь дверной проём и исчезнуть обратно. Сейчас она вышла в зал, прислонилась к косяку и потёрла щёку ладонью.

— Прикладывалась? — спросил я, не отрываясь от тетради. За спиной звякнула трехлитровая банка с Толиком. Кажется, он понял эту фразу по-своему.

— Щекой, — подтвердила она. Банка снова звякнула, как будто недоуменно. — Руки у меня холодные, щекой точнее. Тридцать шесть и шесть, плюс-минус, так и держится. И вот что интересно, Денис: штукатурка вокруг холодная, как и положено, а участок примерно метр на два держит ровно одну температуру. Как грелка. Или как спина.

— Директор сказал, кабель, — задумчиво сказал я.

— Директор много чего говорит. — Она достала блокнот, черкнула пару строк, захлопнула. Кулон на груди лежал спокойно, без изморози. — А эта стена, если долго стоять рядом и не шевелиться… Нет, не буду. Сама себя накручу.