Не Гамлет (СИ), стр. 33
— А Неговский? У него семья, ребёнок. Ему нужнее.
— Без сопливых обойдусь. Я обо всех думать должен, не ты. Давай, работай. Не расслабляйтесь. Иди.
На первом этаже я совершенно неожиданно столкнулся с Банько. Не увидел бы — и не вспомнил. Кивнул и собрался пройти мимо. Но комсомольский вожак оказался не из тех, кто упустит возможность испортить настроение ближнему своему.
— Здравствуй, Никита.
— Угу.
— Говорят, ты болел?
— Теперь должен пойти слух, что выздоровел. Как видишь, я работаю. Если у тебя всё, извини, пора идти.
— С меня вот потребовали написать характеристику на тебя.
— А я здесь при чём? Решил дать мне комсомольское поручение и возложить бремя написания на меня?
— Я уже сделал, Никита. Хочу, чтобы ты знал…
— Знал что, Лёня?
— Я написал всё, как есть.
— Молодец.
— И то, что ты не выполнил комсомольское поручение, хотя потом выяснилось, что из-за болезни.
— А что комсомолец Давыдов спас жизнь комсомольцу Банько? Во всех подробностях?
— Но ведь ты это делал не как член ВЛКСМ, а как медик…
— Красавчик! Знаешь, как мы поступим?
— Как?
— Я сейчас пойду к себе в лабораторию, а ты… Ты, Леонид, можешь отправляться в… Да хоть в комсомольское бюро. Или куда ты перед этим собирался?
Леонид, чтоб тебя, Евграфович. Ты можешь писать что угодно. Просто я знаю, что твоя характеристика роли не играет, а ты остаешься в неведении. Вот и вся разница.
Советская почта работает просто прекрасно. Корреспонденция доставляется даже в отдалённые и труднодоступные районы. Семнадцать дней — вот сколько понадобилось, чтобы переписанное мной почти дословно письмо дошло до Иркутска и вернулось ответом. Я в своём только заменил планы на покупку новых штанов известием, что куплены, остальное оставил прежним. Про больницу и возможность загнуться промолчал. Ни к чему это.
Из ответного послания я узнал, что в самолётостроении у нас небывалый подъём, у матери Никиты на работе всё просто замечательно, а дома — и того лучше. И нет даже тени намёка, что такая долгая пауза в переписке непростительна. Только вот про жилищные условия — ни слова. Где она там обитает? В бараке? Снимает угол? Может, ей что получше найти, хотя бы комнату? Сколько там табельщица получает? Вряд ли много. Поэтому я отписал быстренько стандартный ответ «жив-здоров, напечатали статью, обещают вскорости жалование повысить». И отправил этой незнакомой женщине пятьдесят рублей. Могу себе позволить, у меня Стивенсон уже куплен, целых шесть томов в мягкой обложке. В том числе и «Остров сокровищ». И «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» — тоже. Поэтому от перевода не сильно пострадаю. Вот такой я молодец.
А мы дружно зарылись в патанатомию. Учитывая профиль института, покойники там не переводились. В том числе и молодые. Мы так хорошо приспособились, что иногда успевали отработать методику по два раза в день.
Я бы мог сходу выдать правильные значения: частота компрессий, их глубина, целевые показатели кровотока. Но зачем? Пусть всё идёт своим чередом. Мне жаль умерших, которым достался жребий участия в наших опытах, но мы же к ним со всем уважением. Материала для статьи хватало с избытком. У нас была готовая схема непрямого массажа, пригодная для повторения в любом уголке. Оставалось дело за малым: первая статья болталась где-то за рубежами СССР, повлиять на это мы не могли никак. И даже узнать, что происходит, возможности не имелось.
А почта Соединённого Королевства, как выяснилось, тоже старательно зарабатывает своему королю денежку. И в журнале «Ланцет» сидят не бездельники. Всего через месяц после визита Сигериста нас вызвал Бурденко. В смысле, Неговского и меня.
— Пляшите, — велел он, как только мы вошли в кабинет. Даже дверь ещё не закрыли за собой.
— Не понял, Николай Нилович, — опешил Володя.
— Письмо пришло. Из «Ланцета». Вашу статью взяли, отдали на рецензирование, получили положительный отзыв и планируют опубликовать в начале октября.
Скорость поистине космическая. Что там стряслось у англичан? Нечего печатать?
— А само письмо? — спросил я. — Его можно увидеть?
— Ну, если очень хочешь, можешь поехать в ВОКС, уточнить у них. Нам они только позвонили и сообщили. Ну! Пляшите! — и Бурденко впервые на моей памяти засмеялся.
Необязательные сведения
«Утомлённое солнце» — хит 1937 года. Кавер-версия польского танго «Последнее воскресенье» (To ostatnia niedziela) в исполнении оркестра Александра Цфасмана.
Есть вроде частное строительство, на «Соколе», к примеру — ГГ ошибается. Кооперативное строительство посёлка художников в районе «Сокола» относится к середине 20-х годов. А летом 1937 года были уничтожены даже теоретические возможности негосударственного получения жилья в городах.
Генри Эрнст Сигерист — Фигура поистине космического масштаба. Человек, в наших палестинах сейчас почти неизвестный, сделал для популяризации советской модели медицины очень и очень много. В конце концов, ему было с чем сравнивать. Швейцарец, был приглашён профессором в университет Джонса Хопкинса. В 1939 попал на обложку «Time». Автор книг «Система социального здравоохранения в Советском Союзе» (1937), «Медицина и здравоохранение в Советском Союзе» (1947), восьмитомной «Истории медицины».
САСШ — смена старой аббревиатуры на привычную нам США происходило как раз в конце 30-х годов.
«Ланцет» и JAMA… Морланд или Фишбейн. — Соответственно, главный редактор «Ланцета» и издатель JAMA (Журнал американской медицинской ассоциации).
Глава 16
Не сказать, что после статьи в «Экспериментальной биологии» мы в одночасье стали знаменитыми. Но письма пошли. За ними приходилось ездить в редакцию, в Орликов переулок. Несколько остановок на «букашке», которая теперь не трамвай, а троллейбус — и на месте. Я слышал о двухэтажных троллейбусах, но пока их не видел.
Жаль, что у меня нет машины. До сих пор с трудом верится, что припарковаться можно где угодно. Даже среди проезжей части спокойно бросают машину и идут по своим делам. И никому при этом не мешают, потому что и движения почти никакого. И разметки тоже. Пешеходы переходят дорогу, где придётся. Анархия, короче.
Писали нам большей частью всякую ерунду. И ведь это в основном люди с высшим образованием: биологи, физиологи, врачи. Теперь я уже верю, что история о даме, просившей Вильгельма Рёнтгена прислать немного открытых им лучей — чистая правда. До уровня обсуждений у подъезда профессора Преображенского не доходило, но совсем немного.
Наступил день, когда Надежда Аркадьевна после звонка в редакцию сообщила нам, что писем нет. Я вздохнул спокойнее. Хоть бы после второй статьи, с инструкцией по «мана-мана», как говорил один доктор в моей больнице о сердечно-лёгочной реанимации, ажиотаж закончился так же быстро.
Как оказалось, рано обрадовались. Когда в лабораторию вошла эта дама, мне сразу стало тесно. Есть такие люди, которые внешне выглядят вполне обычно, но на самом деле состоят из газа. Они сразу заполняют собой всё доступное пространство. Вот и посетительница из таких. «Сейчас кричать начнёт», — подумал я. И угадал.
— Неговский, ты где прячешься? А ну, выходи! Я тебе письма принесла!
Бой-баба, беспощадное создание, страшный результат редкой мутации. Этой слегка тучной женщине было под шестьдесят, но живости возраст не отнял. Наверное, когда она замолчит и посмотрит куда-то в сторону, то покажется симпатичной, даже милой. Такая жизнерадостная интеллигентная еврейская бабушка.
— Здравствуйте, Лина Соломоновна, — сказал ей Володя. — Признаться, не ожидал вас у…
— Загордился, да? Почему статью не принёс мне? Где твой соавтор, Эн А Давыдов? Показывай мне! Нет, ты сам хоть капельку понимаешь, что вы придумали? Молодцы!
Неговский, как и я, на предварительные ласки не купился. Кто хоть эта Лина Соломоновна? Судя по всему — из большого начальства. И не дура: смогла оценить масштаб нашей затеи.