Не Гамлет (СИ), стр. 3

Маша вернулась скоро. Поставила на пол ведро с водой, вытащила из него тряпку, отжала немного, а потом бросила у кровати.

— Засохло всё, пусть отмокнет. Ты отравился, Никита? Бледный совсем, как покойник.

— Нет. Это от головы, — снова ответил я. — Пройдёт.

— Я бульон принесла, давай, попей, пока тёплый. Вот, в полотенце завернула.

Она завозилась за моей головой, в той части комнаты, которую я ещё не видел.

— Потом. Сейчас, боюсь, не удержится. Вы мне воды дайте немного. Пожалуйста, — добавил я.

— Какой-то ты странный, Никита. Разговариваешь, будто мы совсем не знакомы. Сейчас напою тебя.

И она тут же поднесла кружку, чуть приподняв мою голову свободной рукой — неожиданно приятной, мягкой и тёплой.

— Давай, осторожно, чтобы не облиться. А то придётся лежать на мокрой простыне.

Я глотнул раз, второй. Потом остановился, хотя вода впитывалась ещё в пищеводе, не долетая до желудка.

— Спасибо. Слушай, а что в мире творится? А то лежу тут…

Я таким нехитрым приёмом хотел сориентироваться во времени. А получился совсем козырный заход.

— Так вот же, газета лежит, «Известия». Дать почитать?

— Свежая?

— Нет, позавчерашняя. За двадцатое число. Кстати, это же наша! Вот, написано «Нег» и номер дома. Почтальон отмечает. Володя сказал, что потерял.

— Наверное, оставил, когда приходил. Почитаешь? Мне легче с закрытыми глазами.

— Сейчас.

Маша пододвинула табурет, села и зашелестела газетой.

— Так, ну, тут на первой странице, как всегда — двадцатой годовщине наш ударный труд. Дальше… Ага, станция «Северный полюс» готова к старту. Подготовка к беспосадочному перелёту в Америку… Вот интересное, об испанской войне, секундочку.

Я дальше уже не слушал. Потому что ясно видел первую страницу газеты «Известия». Номер сто восемнадцать за двадцатое мая тридцать седьмого года. И там действительно рапортовали о подготовке к юбилею Октября.

Сторонний участник воспроизвёл то же, что вижу я сам. Значит, гипотеза с галлюцинацией отпадает.

Я умираю. Мой мозг в последние секунды создал эту симуляцию жизни, поместив меня в тело Никиты, живущего в тридцать седьмом году. Взял знакомые имена, и мне кажется, что я — это он, молодой, худощавый. Других предположений у меня нет. Сказки про матрицу и прочую хрень из кино оставим восторженным молодым людям, которые научились не замечать противоречий в теории.

Сколько мне осталось? Да какая разница! Рассказы о светящихся коридорах и прочий фольклор говорят, что время — штука тягучая. К чему рассуждать об этом? Надо жить. Изменились условия — хрен с ними. Оттянемся на полную катушку. Неговский только начал работать. Кто во всём мире лучше меня знает реаниматологию на текущую дату? Никто. Какие критерии регистрации смерти используют? Зеркальце и воткнутый в сердце флажок? Если это действительно тридцать седьмой, Нобелевскую премию можно было бы заказать заранее! Вот только… А надо оно мне? Жизнь в удовольствие никак не вяжется с научной карьерой. Это скольких же гадов придётся в дёсны целовать для достижения целей? Я знаю — гораздо больше, чем можно себе представить. Простым научным сотрудником проживу куда счастливее. Ладно, старшим.

И тут пришло воспоминание, которое я до этого, наверное, старательно глушил. Мои. Лида, Варя, Сашка. Что с ними будет? Смерти не надо бояться, сначала нет её, а потом нет меня. Слабое утешение. И мне захотелось один разочек, последний, прикоснуться к ним, обнять, заглянуть в глаза. Сказать какие-то слова. Любые, лишь бы услышали. Нет. «Выйдя вон, плакал горько».

Маша закончила политинформацию и бросила газету на стол за моей головой.

— Оставь себе. Я уже всё прочитала, а заворачивать у нас есть во что. Пожалуй, отмокло, — сказала она, двинув ногой тряпку. — Сейчас протру.

Сквозь полуприкрытые веки я наблюдал, как она, подоткнув подол, начала протирать полы. Юбка задралась так высоко, что я увидел мелькнувшую прямо перед моим лицом резинку от чулка. Впрочем, слабость была такой жестокой, что я даже не подумал о возможных нормах приличия.

— Слушай, а ты не рассказывал, почему из Харькова решил уехать? — Маша продолжила разговор, отжимая в очередной раз тряпку в ведро. — Там же у Даниила Евсеевича перспективы, сам рассказывал, когда Володя приводил тебя к нам в гости.

Я пару секунд завис, сопоставляя имя и отчество, довольно знакомые, и город. Потом будто увидел потёртую обложку учебника патологической физиологии и фамилию автора.

— Мы с Альперном не сошлись во взглядах на одно место из блаженного Августина.

— Ха-ха, представляешь, я совсем недавно перечитывала Дюма. Очень смешно.

— Просто не захотелось лет до пятидесяти носить за мэтром портфель на лекции и ждать, что он потом отпустит на вольные хлеба. Тянет одеяло на себя, ничего сделать не даёт без своего ведома.

Я плёл отговорки без участия коры головного мозга. Большинство руководителей научных школ так себя и ведут. Вряд ли Альперн был исключением.

— Ничего, зато Володя ещё молодой и портфель носит сам. Думаю, вы сработаетесь.

— Так он ещё даже не кандидат. Вот станет профессором, тогда и адъютант появится, и студенток третьего курса отгонять придётся.

— А вот сейчас не смешно было, — Маша распрямила спину и попыталась сдуть в сторону выбившуюся прядь волос, лезшую в глаз.

— Извини. Действительно, не очень хорошая шутка. Спасибо, что поухаживала за мной.

— Ерунда, мне не трудно. Кстати, у тебя будильник есть? Не проспишь завтра? Володя говорил, будете какой-то новый эксперимент ставить. Ой, а ты… сможешь?

— Думаю, да, — ответил я. — Разве что для страховки… Попроси мужа, пусть зайдёт за мной.

Чтобы так гладко всё прошло… Даже не верится. Пришла эта Маша и рассказала важные детали моей биографии. Занимался патфизо у Альперна, переехал в Москву, работаю у Неговского. Остальное постараюсь придумать.

Я сел, нашёл взглядом домашние туфли, стоявшие чуть в стороне. Наверняка Маша сдвинула, когда убиралась. Встал, схватившись за спинку кровати, потом обулся. Голова закружилась сильнее, но я постарался не обращать на это внимание. Не падаю — и ладно. Посмотрел по сторонам. Обстановочка спартанская. Даже шкафа нет. Вещи частично висят на гвоздях, а ещё — лежат в чемодане, обитающем в углу. Вон, воротничок рубашки торчит.

Но не это главное. Мне надо в туалет. И срочно. Ладно, плевать на головокружение. Дойду. Найду по запаху. Я же в какой-то общаге. Значит, всё рядом.

Дверь была выкрашена синей краской, того самого противного казённого оттенка, от которого голова болеть начинает просто так. Правда, случилось это довольно давно. Снаружи небрежно намазюканный белой краской номер — триста двадцать.

Кто-то шёл по длинному коридору навстречу, но я не смотрел, сосредоточившись на стене, за которую я держался, чтобы не упасть. Подумают, что пьяный? Вот уж что меня меньше всего беспокоит. Я уже достиг того возраста, когда понимаешь, что на самом деле о тебе никто не думает.

Уборная нашлась дверей через десять, у выхода на лестницу. И тоже всё скромненько — четыре чаши Генуя в рядок, без перегородок, бачки под потолком. На полу — обрывки газет, которые местные используют вместо пипифакса. Даже руки помыть негде. Я упёрся рукой в стену, расстегнул брюки и сделал своё дело. На душе легче стало. Ничего, освоюсь, дайте время. Найду и умывальник, и кухню. Это всё мелочи. Детали. А пока надо поискать документы Никиты. Вернее, мои. Посмотреть, кто же я такой.

Слабость. Вот что беспокоило меня, когда я наконец-то вернулся в комнату триста двадцать. Трясущимися руками я взял баночку с еле тёплым бульоном и выпил его, закусывая краюхой чёрствого серого хлеба. И только после этого начал обыск. Хотя, если честно, мест для выяснения, чем владел Никита, было не очень много.

В чемодане, который я счёл главным хранилищем, не было почти ничего. Две пары кальсон, заношенных до сеточки в паху, штук пять синих сатиновых трусов, носки с подтяжками, белая рубаха, с начинающейся бахромой на манжетах и опасно прохудившимся сгибом воротничка, и её сестра серого цвета, столь же сильно уставшая от жизни. А часть чемодана занимала кучка грязной одежды. Тоже негусто.