Не Гамлет (СИ), стр. 29
Не все произведения Джека Лондона оказались шедеврами. Я помню, как в молодости был очарован его рассказами. Довольно неплохая экранизация саги о Смоке и Малыше на какое-то время сделала его моим любимым писателем. Сейчас оказалось, что большие формы ему удавались хуже малых. А «Железная пята», наверное, была написана в промежутках между запоями и исключительно с целью выполнения договорных обязательств с издателем. Лишний раз убедился: как только в искусство начинают пихать политику, обычно получается кал. Антиутопия у Джека получилась убогой и больше тянула на тупую агитку. Может, я не совсем прав, потому что мне довелось его читать, помня о Хаксли, Замятине и Оруэлле, но такого большого разочарования от книги я давно не испытывал. Еле дочитал.
Зато я познакомился, наконец-то, с соседями по палате. Давид Аркадьевич, сорокалетний инженер, лечил здесь приступы бронхиальной астмы, а пятидесятилетний музыкант Степан Васильевич страдал от эмфиземы лёгких, расплачиваясь за десятилетия игры в духовом оркестре.
Компанейские мужики оказались, кстати. Их первоначальная молчаливость объяснялась сочувствием к моему состоянию. Бывают же такие деликатные люди! Зато, как только выяснилось, что жить мне предстоит ещё некоторое, не определённое судьбой время, они вовлекли меня в бесконечный турнир по игре в «дурака». Я продувал почти постоянно, против профи не попрёшь, зато прекрасно убивал время. А мне только это сейчас и надо.
С каждым днём силы возвращались. Плевать, что мысль похожа на фразу из дешёвого романа, зато я наматывал круги по больничному дворику, жадно вдыхая свежий воздух. Чтобы хоть приблизительно оценить успехи, сначала посчитал, сколько шагов в круге, а потом просто умножал. Через неделю я спокойно мог наматывать пять тысяч шагов утром, и пять — после обеда. Лечение уже свелось к сплошной физиотерапии, в эффективность которой я не верил никогда. В любом случае это не так обидно, как аутогемотерапия, от которой мой тыл выглядел так, будто меня гоняли поджопниками долго и упорно, используя тяжёлые сапоги.
В конце второй недели, с трудом преодолевая желание завыть от тоски, я потребовал от доктора Шелеста выписки. Дружбы у нас не получилось. Скорее, мы придерживались нейтралитета.
Подписывая справку, Виктор Васильевич сказал, не поднимая головы:
— Через месяц прошу на контрольный осмотр. Не забывайте.
Как бы то ни было, меня выгнали для продолжения лечения в амбулаторных условиях. И я был счастлив. Мне удалось избежать последних двух сеансов аутогемотерапии. Редкая удача, что ни говори.
Необязательные сведения
… помня о Хаксли, Замятине и Оруэлле — ГГ перечисляет авторов классических антиутопий — «О, дивный новый мир», «Мы» и «1984».
Глава 14
Общага — не больница. Свобода, одним словом. Никто не лезет с термометрами, не ковыряется тупой иголкой в вене, не гонит на физиопроцедуры. Вот только есть приходится ходить в столовку на берегу Яузы. Мне гулять полезно, так что не в тягость. Сначала по Матросской Тишине мимо психбольницы и исправительной колонии, которая в будущем превратится в СИЗО, повернуть в Большой Матросский переулок, а дальше по трамвайным путям на набережную — и до депо. Получается примерно два с хвостом километра.
Вот как очухаюсь немного, продлю маршрут до Сапёрных казарм, а оттуда по Третьей Сокольнической до Яузы. Этот круг намного больше предыдущего. Ходи так два раза в день, жрать будешь хотеть постоянно.
На работу я поехал через день после выписки. Никуда не спешил: у меня же бюллетень. Но посмотреть, что там творится, хотелось. Неговский отговаривался общими фразами, мол, продолжаем исследования.
Моему появлению не удивились. Скупо поздравили с выздоровлением и налили свежего чаю. Скорее всего, потому, что я принёс вязанку баранок.
Как я и думал, меня собрались нагло обмануть. Крыс забросили, перешли на собак. Конечно, всю славу решили себе присвоить. Дефибриллятор находился в двух здоровенных коробках. Я даже представить не могу, сколько весит этот гроб на колёсиках. Думаю, без трёх грузчиков его не сдвинуть. Плевать, главное, что приборчик работает: при зарядке гудит, разряд даёт. Правда, величину последнего приходится регулировать перед каждым запуском.
Теперь я не слезу с Неговского, пока он не станет кандидатом медицинских наук. В конце концов, у меня есть знакомый председатель Учёного медицинского совета Наркомздрава. Думаю, Николай Нилович согласится. Иначе зачем он принимал участие в моём спасении?
Статью про непрямой массаж я написал. Потому что от Неговского можно дождаться только отмазок из серии «времени не хватает». Зато у меня его — вагон. Погода отличная, и если сесть за стол перед открытым окном, то пишется легко и просто. Не сказать, что обошёлся без черновиков, но часа за три закончил. Вечером взял рукопись, кулёчек с карамельками для женщин, и пошёл в гости. У нас тут не Европа, за неделю предупреждать не надо.
Не знаю, какие планы у семейства моего начальника намечались, но я их поменял. Детям и бабе — конфеты, мужику — рукопись.
— Держи. Благодарить не надо. Титульный лист оформишь сам.
— Твоя фамилия — вторая. И последняя. Иначе — не возьму.
— Что, оставишь материал без публикации?
— Укажу тебя единственным автором.
— Мы договаривались.
— Нет, Никита, это ты договаривался. А я буду делать так, как сам решу.
Тут бы попытаться превратить всё в шутку, призвать Машу вопросом: «Зачем мужа так разозлила?», но взгляд у Неговского был такой, что я понял: не надо. Академиком его изберут по делу, не за правильные цитаты из Ленина и бурную партийную деятельность. Сейчас лучше уступить. Дорога впереди долгая, что-нибудь придумаю. Я, знаете ли, тоже не забитым ассистентом был. Пободаемся на пользу дела.
— Хорошо. Пока не буду спорить. Куда отдашь?
— В «Экспериментальную биологию и медицину», куда же ещё?
— Нужна заграничная публикация. Для приоритета.
— Никогда этим не занимался.
— Оставь мне. Я постараюсь сделать.
Визировать статью у Бурденко решили на следующий день. Неговский сказал, что за перепечатку не стоит переживать: можно попросить сделать это секретаршу шефа. Я бы точно по такому пути не пошёл. Даже укрепившееся после кардиограммы наше знакомство застыло на том, что при встрече Надежда Аркадьевна говорила: «Здравствуйте, Никита Алексеевич». Думаю, если бы я попытался вручить ей шоколадку, то секретарша запустила бы подношение по коридору в тот же миг.
Но Володя — дело другое. Он вошёл в приёмную, поздоровался и сразу сунул рукопись секретарше.
— Перепечатайте, пожалуйста, Николаю Ниловичу на визу.
Прямо на моих глазах произошло волшебство. Надежда Аркадьевна кивнула, быстро вытащила бумагу, что торчала в пишущей машинке, проложила три листа дефицитной копиркой — и затарахтела клавиатурой, не отрывая взгляда от моей писанины. Переводила каретку она не глядя.
— Пожалуйста, — протянула она все три экземпляра Неговскому. — Это вы писали, Никита Алексеевич? Почерк ваш ещё не запомнила. Очень хорошо получилось, получше, чем у некоторых. Подождите, я спрошу у директора, можно ли к нему.
Ну, первый рецензент за нас. Остальное приложится.
Бурденко стоял у сейфа, что-то перебирая в его недрах. Потом прикрыл дверцу, запирать не стал и вернулся к себе за стол.
— Давайте, что там у вас, — буркнул он.
Читал Николай Нилович долго, дважды возвращался к первой странице. Потом взял ручку и написал в левом верхнем углу своё одобрямс.
— Вы же понимаете, что этого мало? — спросил он, глядя почему-то на меня.
— Да, следующую статью лучше писать с данными для сердца человека. Я узнавал в патанатомии, они не против. Материал дадут, стол выделят, лишь бы после экспериментов оставляли для вскрытий.