Не Гамлет (СИ), стр. 27
— Вот, Николай Нилович, ваш сотрудник. Как видите, условия самые лучшие. Оставлю вам историю болезни, посмотрите. Не стану мешать, буду у себя в кабинете.
Блин, он даже слегка поклонился, когда уходил. А в двери чуть не столкнулся с медсестрой, которая тащила стул для посетителя.
Бурденко сел, посмотрел на меня.
— Внешний вид соответствует тяжести заболевания, — буркнул он и принялся листать историю. А через минуту отдал её Неговскому.
— Просьбы, пожелания?
— Чем лечат? — спросил я.
— Что он сказал? — Николай Нилович повернулся к Володе. — Ничего не понимаю.
Мне почему-то стало стыдно, что я не могу, как до этого, говорить громко и почти скандировано, чтобы глуховатый Бурденко меня услышал.
— Спрашивает о лечении.
— Ну, и что там?
Судя по вычитанному Неговским, терапия сводилась к наблюдению и надежде. Лечение симптоматическое. Хотя за два литра инфузий в сутки стоило сказать спасибо. Только благодаря этому моё состояние из крайне гадкого перешло в просто отвратительное.
— Сульфаниламиды, — прошептал я. — Стрептоцид надо.
— Я читал статью, — объяснил Володя больше для Бурденко. — Доказано бактериостатическое действие. Авторы, кстати, из Москвы.
— Найдём, — кивнул Николай Нилович. — Подержись тут. Если делают, получишь.
Он похлопал меня по плечу, встал и вышел, не оглядываясь.
Кстати, дед оказался неправ насчёт чёрной кровати. Потому что сам к вечеру умер на своей.
Необязательные сведения
Belousoff bag — до дыхательного мешка производства датской фирмы «Амбу» ещё 19 лет.
Крепитация — то, что ГГ описывает как «хруст снега» — звук, который издают слипшиеся альвеолы при пневмонии.
Пневмония… Умирает каждый третий — ГГ слегка преувеличивает — смертность от пневмонии до появления антибиотиков составляла от 20 до 30%.
…с ужасом осознал, что у меня холодные пальцы на руках. Первый признак инфекционно-токсического, чтоб его, шока. — Холодные пальцы при высокой температуре значат, что организм начал проигрывать и отключает периферическое кровоснабжение, чтобы остаток ресурсов шёл на поддержку самого главного: мозга, сердца и почек.
Восполнить ОЦК? — объём циркулирующей крови.
… литр, хрен с ним, Рихтера — Правильно — раствор Рингера. Но при температуре сорок с лишним немудрено перепутать Рингера и Рихтера. Даже если всю жизнь употреблял правильную фамилию.
Конвульсиум — Да, такого слова в словаре нет. Но в ординаторских можно услышать.
…потоковую подачу… — имеется в виду постоянная централизованная подача кислорода в условиях стационара.
…газы крови. Что там с биохимией? Активность трансаминаз? — Сарказм проснулся, ГГ говорит о рутинных для нашего времени, но совершенно фантастических и неизвестных для того времени показателях.
Максим Петрович Кончаловский — выдающийся врач, заведовал кафедрой терапии Первого мединститута. Его родной брат, живописец Пётр Кончаловский, приходился тестем автору аж трёх гимнов нашей страны, баснописцу Михалкову.
Сульфаниламиды, — прошептал я. — Стрептоцид надо. — Несмотря на доказанный эффект применения сульфаниламидов, в СССР их промышленное производство начали примерно в 1942 году.
Глава 13
Препарат Неговский привёз через три часа, практически мгновенно по нынешним временам. Володя почти вбежал в палату и начал выгружать из портфеля на тумбочку прямоугольники из пергаментной бумаги.
— Оказывается, химфарминститут здесь рядом, на Зубовской. Николай Нилович позвонил, они сразу согласились выдать курсовую дозу. Смотри: сначала четыре порошка сразу, потом каждые шесть часов — по одному. Пить — неделю.
— Спасибо. А лечащий врач, он знает?
— Нет, я сразу к тебе.
— Надо проинформировать. Без его согласия нельзя. Конфликт…
— Не подумал.
— Вряд ли кто будет против… после такого десанта… но надо соблюдать…
— Да я всё понимаю. Пойду, приведу врача.
А я, скосив взгляд, смотрел на горку пакетиков. Они ничем не отличались от обычных аптечных. Я даже представил, как какая-нибудь лаборантка отвешивает дозы, ссыпает на бумажку, а потом ловко заворачивает её, проводя ногтем по сгибам, чтобы в итоге сунуть более узкий конец в широкий, и легонько разглаживает её. Она за свою жизнь таких конвертиков накрутила не одну тысячу, даже думать перестала, какое движение за каким идёт.
Хотелось взять, распотрошить эти бумажки, собрав содержимое четырёх свёрточков в один, высыпать в рот и запить тепловатой водой из кружки. Вон она, приютилась с краю, синяя эмаль на ручке сколота. И стрептоцид начнёт всасываться, чтобы через несколько минут встретиться с пневмококками, или что там сейчас пирует в моих лёгких. Они замрут, не в силах больше размножаться. Лейкоциты продолжат прибывать к очагу воспаления. А потом трупы микробов массово отправятся в кровоток, и их выбросит наружу через почки.
Но приходится терпеть. Можно сколько угодно повторять, что несколько минут ничего не решают, но стоит только вспомнить холодные негнущиеся пальцы, и рука сама тянется к тому, что считаешь своим спасением.
Лечащего врача звали Виктором Васильевичем Шелестом. Ассистент кафедры, все дела. Восторга он не испытывал. Перед этим его начальник с моим что-то между собой порешали, и его в известность не поставили. Сейчас он будет нести ответственность за приём пациентом даже не какого-то левого лекарства, а непонятного порошка, о котором он знает только, что его привезли десять минут назад. Никто не гарантирует чистоты препарата, точности дозировки, соблюдения технологии — всего того, о чём обычно мало кто думает.
Шелест этот стоял и смотрел — то на меня, то на порошки.
— Давайте, я расписку дам, что принимаю лекарство по своей воле и претензий к вам не имею.
— Вы же тоже врач. Это филькина грамота. Если приём приведёт к…
— Виктор Васильевич, послушайте. Вы же понимаете, что без этого… — пока я пытался вдохнуть побольше воздуха после такой длинной фразы, он смотрел на горку пакетиков на тумбочке. — Всё равно сдохну. С лейкоцитозом тридцать… — я снова посмотрел на лекарство, — ваши хинин с аутогемотерапией не помогут. Шансов мало. Я выпью это. Чтобы использовать все средства. Даже если вы будете обижаться.
Наверное, я слишком глубоко дышал, и организм решил, что это сигнал к началу приступа кашля. Я успел приложить ко рту кусок ветоши, который дала мне сердобольная санитарка, а потом посмотрел на ржавые прожилки в мокроте. И Шелест тоже взглянул. Мельком, что он там нового узреет? Эти ржавые вкрапления доктор видит каждый день и не раз. Но тут, наверное, накопилось. Может, про последний шанс было слишком пафосно, но доктор кивнул. Наверное, прикинул, а что бы сам делал на моём месте.
— Начинайте приём. В историю пока записывать не буду. Разберёмся.
Володя помог мне с порошками. Вкус дрянной: сначала горечь, а после — противное сладкое послевкусие. Плевать. Лишь бы помогло.
— Принеси мне будильник, пожалуйста.
— Ещё что-нибудь?
— Да. Бельё, переодеться. Книги… Нет, пока не надо. Голова не варит сейчас.
Я посмотрел на портфель, прислонившийся у правой ноги Неговского, и вспомнил.
— Слушай, у меня в комнате… в портфеле… Письмо матери. Я забыл опустить в ящик. Если не трудно…
— Прекрати болтать ерунду. Сделаю. Извини, я поеду. Мне Бурденко дал служебную «эмку». Вдруг…
— Спасибо за всё. Правда, если бы…
— Вот этого только не надо, прошу тебя. Выздоравливай.
Эффекта от экспериментального лекарства я ждал два дня. Мне не становилось ни лучше, ни хуже, я так и завис в стабильно тяжёлом состоянии. Температурный лист на спинке кровати наводил на мысли, что пишут туда просто так, плюс-минус одна десятая от предыдущей цифры. Давление, на второй день давшее совсем уже нестрашные сто на шестьдесят, маленький шажок в сторону от шока, замерло на этих цифрах. Тридцать дыханий в минуту, лихорадка и почти полное отсутствие питья обезвоживали меня с чудовищной скоростью. В утку попадал сущий мизер, концентрированный до тёмно-янтарного цвета. Аппетит отсутствовал напрочь. Желудок принимал только воду, да и то, понемногу.