Не Гамлет (СИ), стр. 25
Хороший день. Простой и бесхитростный. И мысли в голове почти не появляются. Какая же красота!
Необязательные сведения
Кабаков — доцент, но заведует всего лишь кабинетом ЭКГ — стоит учитывать, что в 37 году это примерно как сейчас руководить отделением какой-нибудь компьютерной томографии. Или даже чем-нибудь более технологичным. Должность скорее исследовательская, вряд ли там бабушки массово в очереди под дверью сидели.
Юньев, Георгий Семёнович… Гурвич Наум Лазаревич — в 1939 году опубликовали статью об электрической дефибрилляции. Юньев потом от темы отошёл, а Гурвич создал первый в мире дефибриллятор и до самой смерти занимался этой темой у Неговского.
Доцент обиделся, что его не предупредили, за час прочитал материал трёх лекций — эту историю рассказывал о себе Игорь Фёдорович Бодня, доцент кафедры рентгено- и радиологии Харьковского меда.
Во времена закрывшегося полтора года назад Торгсина — официально Торгсин закрылся в феврале 1936 года. В период расцвета сеть насчитывала более полутора тысяч точек в стране.
Боевские бани — географически находились совсем рядом со студгородком на Стромынке. В настоящее время разрушены.
Глава 12
Кабаков чем-то напоминал туриста: увидел чудо и сразу начал требовать следующее. Мол, фибрилляция желудочков и её купирование — дело хорошее и важное, а что ещё можете предложить?
— Большая тема. Инфаркт миокарда, — подбросил я ему идею. — Изменения на ЭКГ…
— Этингер и Лукомский давно описали, — перебил меня Кабаков. — Всё уже известно.
— Правда? И сколько отведений они использовали? Три стандартных? Нарисовать тебе вектор, чтобы ты убедился, что так можно запросто пропустить инфаркт передней стенки?
— Но в усиленных сигнал слишком слабый…
— Кто мешает отключить активный электрод от резистора?
— Подожди!
Кабаков схватил с моей половины стола листик и начал писать расчёты.
— Эй, это же моя статья!
— Ничего, перепишешь… так… Вольтаж в полтора раза больше! Никита, ты гений!
— Нет. Я просто сообщил об очевидной вещи. Но с помощью этих шести отведений мы всё ещё плохо видим переднюю стенку и перегородку.
— Грудные отведения! В тридцать втором Вольферт и Вуд писали…
Утащить второй лист я ему не дал. Не хватало ещё ради его озарений заново переписывать полстатьи.
— Если начать серию опытов на собаках, вызывая искусственную ишемию… — начал рассуждать Кабаков.
— Нет, Изя. Никто не даст тебе это исследовать у нас. Иди к Этингеру или Лукомскому, улучшайте кардиограф — и вперёд, к новым свершениям. А у нас тема другая, если ты забыл.
— Я упомяну в статье, что идея была твоя!
— Изя, только никому, ладно? — тихо сказал я, наклонившись почти к его уху.
— Что?
— Это всё Неговский придумал, только не стал возиться. Посчитал, что толку от этого никакого, и забыл. Сам понимаешь: тема…
— Значит, о нём обязательно напишу!
— Удачи тебе.
Насчёт упоминания Неговского в качестве автора идеи, о которой он даже не слышал, я не переживал. Когда та статья ещё выйдет? К тому времени слишком много чего произойдёт, можно будет списать на рассеянность Кабакова, сказать, мол, не так понял. Да и будет об этом пара слов всего, что-нибудь типа «По предложению В. А. Неговского мы занялись более детальным изучением условий…». Главное, что никто не вспомнит Н. Давыдова, который может получиться ко всякой бочке затычка — и про дефибрилляцию с закрытым массажем придумал, а тут ещё и на ниве электрокардиографии гениальное озарение походя выдал. Кстати, об изобретениях. Хорошая мысль ведь!
— Слышь, Белоусов, не надоело тебе мехи качать?
— Спрашиваешь. Ещё и рвутся, заразы, постоянно. Плечи после них болят, кстати. А что делать?
— Жизнь себе облегчать. Вот смотри: берёшь камеру от футбольного мяча, прилаживаешь клапан на впуск, с другого конца — выпускной клапан, прижал локтем, отпустил. А свободной рукой можно… голову почесать, к примеру.
— Так не расправится! Погоди, если поставить пружинки на распор… Я нажал, отпустил, оно… через клапан… А что, можно сделать! Мяч, предположим, я найду. В мастерской «мерзавчик» ребятам отдать, они пружинки приладят, клапана…
— Бутылку лучше. Тогда сделают как надо.
— Загнул, ты, Никита. Поллитру жалко.
— Потом можешь провести новшество как рацпредложение. Или даже изобретение. Если грамотно подать, то ты в сплошном плюсе. Статью напишешь, за рацпредложение премию могут выдать. А бутылка сколько стоит? Можно и вовсе — спирту им дать. Бесплатно получится.
Белоусов начало разговора точно не вспомнит. Завтра утром решит, что сам придумал, а со мной только обсуждал. А даже если и предложит совместную статью, я скажу, что некогда, с Неговским пишу про массаж.
А что, красиво будет звучать: Belousoff bag.
Только вышел из метро, сразу попал под ливень. Непогода налетела так внезапно, что я даже не успел никуда забежать, чтобы спрятаться. А когда подумал, стало поздно — сухого на мне не осталось ничего. Ещё и ветер какой-то неправильный, не по-летнему холодный. До общаги я доскакал по лужам совершенно продрогший.
В комнате сил хватило, только чтобы снять с себя и развесить мокрую одежду. Вытерся полотенцем и залез под одеяло.
Чтобы я днём спал, такое крайне редко случалось. Ладно, сейчас ранний вечер, но тем более. Что тогда ночью делать? Но глаза слипались, и я решил, что один разочек можно поддаться соблазну.
Проснулся я ночью. По крайней мере, за окном была непроглядная темень. Но не потому, что выспался. Меня знобило. Нет, меня колотила такая, блин, дрожь, что соседи запросто могли подумать, что я завел кроликов, которые по ночам занимаются устройством личной жизни.
Сесть я смог с большим трудом. Слабость неимоверная, и вдобавок ко всему — одышка. Дышу раза в два чаще, чем обычно. Часов с секундной стрелкой у меня нет, так что только на глазок. Пульс напоминал терзания испуганной птицы. Больше ста двадцати, это точно.
Я прислушался к дыханию, которое вырывалось из горла. Хрипит и свистит. И, сдаётся мне, «снежок похрустывает». Допустим, на крепитацию я бы всё не поставил, её ухом иной раз не услышишь, только в фонендоскоп. Но остальное говорило, что дела мои плохи. Нет, не так. Хреновые дела.
Что у меня с лекарствами? Примерно ничего. Пусто. Нет рядом со мной заботливой жены, которая собрала бы аптечку на всякий случай. Даже сраного порошка для снижения температуры не завалялось. Да что там, у меня и термометра нет. И фонендоскопа. И тонометра. Что ж ты за врач такой говённый, Никита? Должен же был помнить, что бессмертие и абсолютное здоровье человеку не свойственно. Люди, блин, болеют и дохнут от этого. Пневмония — вот что у меня. Антибиотиков нет. Умирает каждый третий. В том числе и молодые самонадеянные дебилы.
А озноб не проходил. Только становился сильнее. Надо бы позвать кого-нибудь. Пусть разбудят Неговского.
Я попытался встать — не смог. Закружилась голова, и я рухнул на кровать. Попробовал ещё раз, на этот раз предусмотрительно держась за спинку. Шагнул на подгибающихся ногах и щёлкнул выключателем. Слабенькая лампочка под потолком ослепила, перед глазами замелькали круги и пятна. Единственное, что я успел увидеть: на будильнике — четверть пятого. А потом рухнул на пол как бревно.
Я, конечно, очнулся. Обморок от слабости, как и все другие — штука конечная. А тут полежал, кровь к мозгу вернулась, я и очухался. Но сил у меня от этого не прибавилось ни капли. Хотелось пить и согреться. Встать не получалось, даже на четвереньки. Хорошо, что сумел стянуть на пол одеяло. И укрылся им.
Так и провалялся целую бесконечность, временами уходя в беспамятство. Сном называть это я не хотел. Очнулся потому, что кто-то ломился в мою дверь. Которую я, как самый умный, по возвращении запер.