Не Гамлет (СИ), стр. 19

Глава 9

Электрокардиограмма почти мгновенно стала аттракционом для сотрудников. Как только в институте узнали о новой игрушке, которая расскажет всю правду о сердце, народ пошёл. Паломничество достигло таких масштабов, что о какой бы то ни было вменяемой работе и речи быть не могло. Учитывая тот факт, что и электроды цеплять, и на экран смотреть, и расшифровку рассказывать приходилось одному человеку, моя харизма росла как на дрожжах. Понятное дело, я и всех наших обучал, но люди-то видели, кто главный.

Мне даже улыбнулась сама Надежда Аркадьевна, директорская секретарша. Оказалось, она прекрасно помнит, как меня зовут. И всё это за банальное заключение «Вариант нормы. Сердце ваше работает без перебоев».

Расшифровка никаких проблем не доставила. Кстати, рассказ о векторе электродвижущей силы, который из трёхмерного пространства проецируется на плоскость, быстрее всего дошёл до Артёма, и только потом до всех остальных. Но без этого никак. Механически запоминать картинку, чтобы наложить её на набор готовых результатов — не наш путь.

А всё почему случилось? Потому что осциллограф напрокат мы получили. И начали с повторения американских экспериментов. Чего ждать? Время идёт, научные открытия мирового масштаба сами себя не сделают.

Неговский радовался, но недолго. Потому что быстро понял, что заряд, который действует на крошечное крысиное сердце, на собаку не повлияет никак. А на человека — тем более. Каюсь, зерно сомнения посеял я, напомнив о жалких десяти процентах, которые проходят через сердце. Володя долго считал и получил результат примерно сотню джоулей на взрослого. Разочаровывать его величиной от двух до четырёх джоулей на кило веса я не стал. Зачем огорчать хорошего человека заранее? Правильная величина минимум раза в полтора больше, не очень принципиально.

Артём на вопрос, каких размеров будет аппарат, который сможет быстро выдавать такой разряд, а потом повторять его через короткий промежуток времени, почесал затылок и честно ответил:

— Сразу не скажу, считать надо, но совсем немало. Точно нужна будет тележка, в руках не унесёшь.

Непейвода мне встречалась. Институт нейрохирургии — не пустыня Сахара. Если даже свести движения к минимуму, до прохода на рабочее место и назад, плюс столовая, всё равно встречаешь кучу народу.

Но я к близким контактам никакой степени не стремился. Увидел, кивнул и пошёл дальше. Примерно так я со всеми здоровался. Удобно: время почти не теряется.

А тут меня отправили в канцелярию. Мол, тебе дорога известна. Неговский вроде как даже подмигнул. Или мне показалось? Короче, нагрузили меня всяким бумажным добром и пожелали счастливого пути.

Да, местонахождение канцелярии для меня — не тайна. Как на третий этаж поднимаешься, так и прямо не сворачивая. Табличку видел. Дверь была чуточку приоткрыта, наверное, для создания сквозняка, но мне щель показалась маловатой. Моя стопка макулатуры была не очень высокой, но я всё равно опасался за её целостность. Короче, толкнул дверь задом. Ягодичными мышцами. Так и зашёл, ни на кого не глядя. Буркнул: «Здравствуйте» и повернулся к столу, на котором уже начали строительство Вавилонской башни.

— Сюда, что ли, складывать?

— Да, — услышал я знакомый голос.

Так я узнал, где работает Непейвода. Сведения не то чтобы бесполезные, скорее, нейтральные. Хотя знать, где ждут проблемы — отнюдь не вредно.

Внеся лепту в стройку башни, я посмотрел по сторонам. Осторожно, скашивая глаза, чтобы не было видно, что зашёл сюда впервые. Никого, кроме моего неудачного комсомольского знакомства. Надо спасаться. Ни к чему хорошему разговоры с такими девицами не приводят.

— Ты меня избегаешь, Никита.

Ну вот, не успел. Придётся провести ещё один сеанс шоковой терапии.

— С чего ты взяла? Сказал же: много работы. И меньше её с тех пор не стало.

— Я думала о нашем прошлом разговоре.

— И?

— Я подошла к Леониду и сказала, что он не вправе навязывать свою волю в приказном…

— Не интересует. Это ваши дела. Я к ним отношения не имею.

— Понимаю, ты вправе на меня обижаться. Но ты, Никита, очень изменился.

— Повзрослел. Слушай, мы не будем встречаться. У меня нет на это времени. Не хочу тебя обнадёживать. Наука для меня важнее. Всё, извини, мне пора.

Кажется, глазам этой барышни до всепрожигающих лазеров осталось совсем немного. У меня, наверное, халат начал дымиться. Потом проверю.

Возможно, эта девочка сильно обидится. И ладно. Да лишь бы отстала.

Как говорится, знал бы, где упасть. Соломки в столовой не лежало. Сотрудники обедали, поглощая среднего качества пищу. Одни при этом разговаривали, другие молчали. Каждый день так, не считая выходных.

Я как раз заканчивал, в компании Неговского, Белоусова и Макарычева. О делах не говорили, чтобы не портить аппетит. Мимо прошла Непейвода, сделав вид, что меня не заметила. Ну, да, от этого ни тепло, ни холодно. После объяснения в канцелярии прошло всего два дня, успокоится чуть погодя. И тут раздался женский крик. Что-то бессвязное и истеричное. Из серии «Ой, умирает!».

Понятное дело, на бесплатное шоу потянулись зрители. Публичная смерть, особенно чужая, с давних времён привлекает внимание народных масс. Пошли и мы.

Дивное зрелище: комсомольский вожак, товарищ Банько, лежит на не очень чистом полу, физиономия у него красная, видимые вены переполнены, руки держатся за шею, а попытка вдоха каждый раз заканчивается неудачей. А ведь дыхание не зависит от воли человека. Вдох порождает выдох, и наоборот. Называется рефлекс Геринга-Брейера. Вот Леониду Евграфовичу какое-то препятствие мешало это сделать, и организму молодого человека подобное сильно не нравится. Так и умереть можно.

Все эти мысли промелькнули у меня в голове буквально за доли секунды. А потом включился командный голос, которым я завопил:

— Пшёл вон, дурак!

После этого я довольно грубо оттолкнул доброжелателя, начавшего лупить комсомольца по спине, тем самым забивая помеху Лёниному дыханию поглубже.

Поднять Банько на ноги оказалось довольно просто. Весу он был мизерного. Как говорят в боксе — веса пера. Никто даже помочь не рыпнулся. Я сгрёб его за плечи, развернул спиной к себе, встал на колено, чтобы достать ниже, воткнул кулак правой руки в комсомольский эпигастрий, зафиксировал это дело сверху кистью левой и резко нажал, приподнимая Лёню.

Зрелище не очень эстетичное, но, вроде, протестовать никто не стал. С первого раза ничего не получилось. Со второго тоже. И только третья попытка привела к тому, что какой-то слюнявый комок вылетел из Банько. Ну, и спонтанное дыхание тоже появилось. Я постарался побыстрее усадить комсомольца на стул. А то сейчас начнётся: сопли, слюни, кашель, бурное освобождение желудка от содержимого… Ничего интересного, короче.

Так как Леонид ни разу не мой пациент, а вокруг стояла целая куча медицинских работников, в том числе и с высшим образованием, я посчитал, что мне пора скрыться. Схватил своих коллег за руки и потащил к выходу. Даже компот допивать не вернулся.

Я надеялся, что опомнятся мои спутники чуть позже, но не рассчитал. Пытливый мозг Володи включился гораздо быстрее. Он сначала вырвал свою руку из моей, а потом остановился и посмотрел на меня.

— Что это было, Никита? — довольно-таки неприятным начальственным голосом спросил Неговский.

— Подавился, наверное, Банько, — лихим и придурковатым тоном ответил я. — Скорее всего, слишком большой кусок в рот запихнул, да ещё и разговаривать начал. Бывает.

— К чёрту твоего Банько! Потом ты что сделал⁈

— Давайте не здесь, — тихо сказал я. — Обсудим всё у нас.

Дудка крысолова из Гаммельна нервно курит в сторонке по сравнению с предстоящим объяснением очередного фокуса. Неговский и сопровождавшие его Белоусов с Макарычевым шли за мной как привязанные. А в лаборатории чуть не силком усадили меня на стул и встали, перекрывая возможные пути отхода.