Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 62

Глеб Дмитриевич сперва решил, что ослышался.

— Воевода, — повторил он. — Тебе.

— Мне.

— Александр. — Он развёл руками. — Ты домом не ошибся? У меня нет дружины. Я на покое. Люди Вяземских сидят на наших землях, при деле, и снимать их оттуда я не стану даже ради тебя.

— Ваши люди мне не нужны.

— А чьи нужны?

— Ничьи. Те, которых ещё нет.

Глеб Дмитриевич посмотрел на него внимательно. За свою жизнь он выучил, что самые опасные разговоры начинаются вот так — с фразы, которая не лезет ни в какие ворота.

— Ну-ка, — сказал он. — С этого места подробно.

— Смотрите. — Сашка отодвинул кружку, освобождая стол, будто собирался на нём готовить. — Скоро по трактам Севера пойдёт товар. Соль с варниц, обозы с солодом, копчёности, сыры, посуда, зерно. Сорок две подводы у одного только Тучкова, а будет втрое. Варницы, солодовни, коптильни, ледники, склады в Вольном Граде. На каждой телеге и под каждой крышей — моё добро и добро малых родов. И всё это добро стоит вдоль дорог голое, как ощипанный гусь.

— Так найми охрану. — Глеб Дмитриевич пожал плечами. — Купцы так и живут: десяток при караване, сторож при амбаре.

— Посчитайте, Глеб Дмитриевич. Вы, не я.

Воевода хмыкнул и посчитал. Привычка была старая, счёт пошёл сам: конвой при подводах — это смены, значит, втрое людей против постов… посты при варницах и кубах, там огонь и серебро… разъезды между узлами, иначе посты слепые… подмена, кашевары, оружейня…

Счёт рос, и с каждым рядом цифр Глебу Дмитриевичу становилось интереснее жить.

— Две сотни, — сказал он наконец. — Самое малое. Это если без дури, но и без прорех.

— Для начала. Этого будет мало, — сказал Сашка.

— Для начала⁈

— К середине лета понадобится больше.

— Александр. — Глеб Дмитриевич откинулся и сложил руки на животе. — Две сотни оружных людей — это не охрана. Это дружина доброго боярского рода, у иных князей меньше. Где ты их возьмёшь? Такие люди по ярмаркам не продаются.

— Продаются, — сказал Сашка. — По кабакам. Столица ими набита: ветераны, десятники на покое, увечные, которых списали, а руки-то помнят. Они сейчас пропивают последнее и злятся на весь свет. Я им дам жалованье серебром, помесячно, устав, кров и котёл. Служба за плату и порядок, а не за боярина. — Он помолчал. — Вы половину этих людей знаете по именам, Глеб Дмитриевич. Они за вами пойдут туда, куда за мной не пойдут никогда.

Вот оно, подумал Глеб Дмитриевич. Вот зачем я ему.

И тут же, следом, пришла вторая мысль: а ведь пойдут. Он и сам знал этих людей по кабакам — здоровался, отводил глаза, совал серебро то одному, то другому. Сотник Ерёма, у которого трясутся руки от пьянки. Кривой Осип. Полтора десятка только тех, кого он встречал за последний год. Люди, которых держава выжала и выплеснула.

— Жалованье, — сказал он вслух, цепляясь за счёт, потому что за счёт цепляться было легче, чем чувствовать то, что шевельнулось в груди. — Помесячно, двум сотням. Ты казну-то считал? Это же прорва серебра. За чей счёт праздник?

— За боярский счёт.

— За боярский. — Глеб Дмитриевич фыркнул. — Они тебе платить станут? Тебе?

— Уже платят долей за общее дело. Заплатят и за охрану, потому что товар-то теперь общий: сгорит мой амбар — сгорит их серебро. — Сашка усмехнулся. — Профессиональная охрана, Глеб Дмитриевич, — это тоже товар. Я его первый начну продавать, вот и вся разница.

Глеб Дмитриевич покачал головой. Продавать охрану, как продают соль. Голова у парня была устроена так, что после часа разговора с ним хотелось проветриться.

И тут он вспомнил вчерашнее — и прищурился.

— Погоди-ка. А зачем тебе вообще охрана? Мне же пересказывали спор: тронет тебя кто из родов — боярам проигрыш, любой разбой на твоём добре им же в убыток. Они сейчас сами твои обозы сторожить должны, как родные.

— Бояре — да, — сказал Сашка. — Бояре спор подписали.

Он сказал это спокойно, и Глеб Дмитриевич почувствовал, как в кабинете стало тише.

— А тот, кто платил за мешок, — закончил Сашка, — не подписывал ничего.

Глеб Дмитриевич медленно кивнул. Всё сходилось. Заказчик на воле, цепочка только пошла, а скоро по дорогам поедет добро, которое горит куда лучше, чем человек. Бей не в Веверина — бей в его телеги, и никакой спор не спасёт. Да и бояре… всякое учудить могут.

— Понял тебя, — сказал он. — Разумно.

Он взял свою кружку, отпил остывшего сбитня и стал думать дальше, потому что счёт в голове не останавливался, — и вот на этом счёте что-то заскрипело.

Посты — ладно. Конвои — ладно. Но разъезды между узлами — это уже дозорная служба. Своя оружейня, устав и десятники. Смены, обученье, лагерь для обученья. Такое делают не телеги охранять, а строем ходить.

— Александр, — сказал он медленно. — А ну, ещё раз. Разъезды по трактам — чьи тракты?

— Государевы.

— Вот. Государевы. Охрана ходит при телеге и при амбаре, это дело купеческое, спокон веку. А дозоры на государевых трактах, лагерь, устав, две сотни строем — это, милый мой, не охрана. — Глеб Дмитриевич поставил кружку. — Это войско. Маленькое, наёмное, но войско. Я их строил, я породу знаю. Ты кому его строишь?

Сашка не отвёл глаз.

— Себе.

Пауза легла длинная.

— И Северу, — добавил он тем же ровным голосом. — Времена неспокойные, Глеб Дмитриевич. Заказчик мой где-то ходит. За рубежами тоже не тихо, вы сводки лучше меня знаете. Может выйти так, что Всеволоду однажды понадобится помощь. Я хочу, чтобы к тому дню было чем помогать.

Вот тут Глеба Дмитриевича и продрало по хребту — по-настоящему, до корней волос.

Потому что за гладкими словами: помощь, Север, неспокойные времена, он услышал то, что парень, которого хотели убить, строит силу, которая не будет зависеть ни от родов, ни от думы, ни от чьей-то милости. Строит открыто, на своём серебре, под вывеской сторожей при телегах — и вывеска даже не врёт. Просто она меньше того, что под ней.

— Князь знает? — спросил Глеб Дмитриевич тихо.

— Узнает. После вас. — Сашка качнул головой. — Без воеводы этот разговор пустой: приду к Всеволоду с одними словами — получу вопросы. Приду с вами — получу разрешение.

— А если не разрешит?

— Разрешит. Я к нему не с угрозой иду, а с готовой службой, которая ему не стоит ни гроша. Всеволод считать умеет.

Глеб Дмитриевич поднялся и прошёл к окну.

Во дворе конюх выгуливал застоявшегося коня. У поленницы лежали дрова, наколотые от скуки. Тихий двор, тихая сытая жизнь, от которой он готов был лезть на стену.

— Как оно хоть зовётся, дело твоё? — спросил он, не оборачиваясь. — Должно же войско как-то зваться.

— Синдикат.

— Слово-то какое. — Глеб Дмитриевич попробовал его на язык. — Заморское?

— Заморское.

— И что означает?

— Означает, — сказал Сашка, — силу, которая больше не даст родам делать что вздумается.

Глеб Дмитриевич постоял у окна ещё немного.

Он был старый человек и врать себе не умел давно. Предложение было безумное, опасное, из тех, за которые головы летят вместе с шапками. И он хотел его так, как не хотел ничего другого: до зуда в ладонях, до злости на собственные годы у камина.

— Жалованье воеводе какое положишь? — спросил он, оборачиваясь.

— А сколько возьмёте?

— Дорого возьму. Я один такой на всю столицу — чтоб и строить умел, и ветераны верили, и терять было нечего.

— Значит, договоримся, — сказал Сашка. — Матвей.

Матвей поднялся, раскрыл свою сумку и выложил на стол исписанные листы. Глеб Дмитриевич подошёл, глянул — и крякнул. Там было всё, посчитанное вперёд него: жалованье по чинам, кормовые, оружейная, лекарь, конюшня, лагерь. Столбцы стояли ровные, как строй на смотре.

— Это когда ж вы успели…

— В столице считали, — сказал Матвей.

— Считали они. — Глеб Дмитриевич ткнул пальцем в один из столбцов. — А это что за статья?

— Увечные, — сказал Матвей. — Полное жалованье. На посты при складах и наставниками к молодым.