Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 53

Двери снова отворились. Вносили новые доски: круги сыра в синих прожилках, тёмные полешки колбас, полотна тончайшей нарезки.

— Дальше вещь поинтереснее, — сказал Веверин. — То, чего в державе не делает никто. Умеют два дома на весь Север, и один из них сидит с вами за столом. Святозар Игоревич, поднимись. Про сыр и колбасу расскажешь сам.

Святозар поднялся не сразу.

Он поправил кафтан, оглядел палату — и Всеволод понял, что старый лис намерен растянуть удовольствие.

— Ну, что рассказывать, — начал Святозар скромно. — Дело у нас небольшое. Сыроварня да погреба при ней. Кругов сто в месяц выходит, из них с плесенью — сорок.

— Сколько? — переспросил Ратмиров.

— Сорок. Пока сорок. — Святозар вздохнул с сожалением. — Погреба, вишь, тесноваты, но мы уже их расширили, так что скоро больше будет. Крестьян в своих деревнях тоже в работу ставлю. Ссужаем им под хозяйство, под коров, а они нам молоко.

Всеволод следил за столами.

Работало. Бояре напряглись, ведь Святозар сказал именно то, на чем настаивал Сашка. Он видел, как считает Ратмиров, как шевелит губами Щербатов, как молодой Голицын оборачивается к отцу и что-то шепчет.

— А молоко откуда берёшь, Святозар Игоревич? — спросил кто-то.

— Своё. Стадо у меня триста голов.

— Триста? — Ратмиров даже привстал. — У меня девятьсот!

— Знаю, Пётр Ильич. Всем известно, стадо у тебя знатное. — Святозар покивал. — Ты его куда деваешь, молоко-то?

Ратмиров открыл рот.

— Известно куда, — сказал он наконец. — Творог, сметана. Масло бьём. Что скиснет — свиньям.

— Бывает, — сказал Святозар и сел.

Никто не засмеялся. Всеволод отметил и это, потому что в другой день над Ратмировым бы поржали всей палатой, а сейчас каждый второй сидел с таким лицом, будто в него самого ткнули.

Доски меж тем расставили. На каждой лежали кусочки сыра. Рядом — тёмные кольца колбасы.

Веверин вышел на середину.

— Сыр с плесенью брать понемногу, — сказал он. — Он бьёт по языку, как кулаком. Кто первый раз ест — будет плеваться, кто второй — просить ещё.

Щербатов, разумеется, отломил сразу пол-ломтя, потому что слух. о том что вся столица такой деликатес ест, до него уже добрался.

Всеволод специально смотрел на него.

Щербатов прожевал. Лицо у него пошло пятнами, глаза полезли на лоб, он схватился за чарку, выпил — и замер, прислушиваясь к себе.

Потом медленно, как во сне, потянулся за вторым куском.

— Что за колбаса такая белая? — спросил Карпов, разглядывая полешко.

— Это не белая. Это плесень, — сказал Веверин.

Карпов положил колбасу обратно.

— Никита Егорыч, — Веверин даже не улыбнулся. — В сыре, который ты сейчас ешь, плесень тоже. Только синяя. За нее люди и платят

Карпов посмотрел на сыр в своей руке. На колбасу. Взял колбасу.

— Мясо сыровяленое, — сказал Веверин палате. — Свинина, соль и время — она сама доходит в погребе. А вот эти розовые ломтики. Это наше с Данилой Петровичем дело.

Елизаров привстал и раскланялся на два стола сразу.

— Фрол Лукич, — Веверин обернулся к Гостиной сотне. — Как вам хамон?

Демидов дожевал, вытер пальцы.

— Хорошо уходит и вкусён, зараза. За золото его Данила Петрович торгует, ну и я помогаю за долю малую, — сказал он спокойно. — В столице что сыр их, что окорок расходится моментом, торгую только знати. Из-за моря такое возят, да стоит впятеро дороже.

В палате повисло молчание, наполненное вычислениями.

Всеволод любил такие минуты. Он следил как его бояре считают и тихо звереют от полученных цифр.

— Погоди-ка. — Ратмиров говорил медленно. — Так это что же… У меня девятьсот голов. Девятьсот! Я, стало быть, вместо того чтоб свиньям сливать…

— Ты, Пётр Ильич, вместо этого мог бы кормить сыром половину столицы, — сказал Веверин.

— А чего ж ты мне не сказал⁈

— А ты меня спрашивал?

Ратмиров задохнулся.

— Да ты!.. Да мы с тобой полдня в палате!..

— Полдня в палате ты мне объяснял, что я холоп и внук должника, — сказал Веверин. — О сыре речи не заходило.

За малыми столами хмыкнули. Ратмиров побагровел, сел, схватил кусок сыра и стал жевать его с такой яростью, будто мстил.

Всеволод откинулся на спинку и пил квас маленькими глотками, чтобы не расхохотаться.

Он знал этих людей всю жизнь, ломал их через колено, сталкивал лбами, отбирал волости и возвращал. И ни разу не видел, чтобы боярин Ратмиров сам, добровольно, злился на себя.

А повар сделал это за один обед. Двумя словами и куском сыра.

Двери отворились в третий раз, и по палате пошёл дух жареного мяса.

Доску несли Матвей с Захаром Морозовым, и Всеволод, глядя на них, второй раз за день подумал об одном и том же — на арене эти двое стояли друг против друга.

Теперь они тащили одну доску, и командовал Матвей.

Мясо на доске лежало тёмное, глянцевое, в корке, и пар от него шёл такой, что за средним столом кто-то застонал вслух.

— Кабан, — сказал Веверин. — Взят третьего дня.

— Кабан? — Голицын недоверчиво подался вперёд. — Ты, повар, кабанятину-то сам когда последний раз ел? Её хоть варом вари, всё одно как ремень, только жуётся дольше.

— У вас как ремень, Матвей Матвеич, потому что вы его в тот же день на вертел. А мясу отлежаться надо, оно само себя размягчает, если положить правильно и не спешить. Три дня — и вот. — Веверин кивнул. — Матвей, режь.

Резал он поперёк волокна, ровными ломтями, и мясо расходилось под ножом мягко, а по срезу выступал сок.

Всеволод потянулся за своим куском раньше, чем разнесли по столам. И не он один: за средним столом уже тянули руки через соседей.

— Красное в плошках — к мясу, — сказал Веверин. — Выпарка из брусники с клюквой, на меду.

— Ты нас что, дураками считаешь? Думаешь, бруснику не отличим? — с набитым ртом спросил Щербатов.

— А я иного пока не вижу.

Щербатов поперхнулся. За средним столом хрюкнули в кулак, и хрюкнул, кажется, кто-то из его же родни.

— Ну и язва ты, повар. Тебе бы не на кухне, тебе бы на торгу стоять, зазывалой.

— Стоял, Пётр Саввич. Ешь давай, стынет.

Пироги внесли следом. Тимка шёл первым, Лоренцо за ним.

Тимка разрезал верхний, и сыр потянулся за ножом длинными нитями.

— Горячими берите! — крикнул он на всю палату. — Остынет — сыр схватится, и уже совсем не то!

Щербатов взял первым и зашипел, перекидывая кусок с ладони на ладонь.

— Дуть надо, — заметил Тимка.

— Сам знаю, не маленький.

— Так все знают. И все всё равно обжигаются. — Тимка деловито поддел следующий кусок. — Ты, боярин, второй бери с краю, там холоднее. Я всегда с краю беру.

Щербатов посмотрел на него подозрительно и взял с краю.

Дальше пошёл гвалт. Ратмиров через два стола выспрашивал у Святозара, во что станет сыроварня, а Соколов отвечал охотно и подробно, привирая, надо думать, через слово. Одоевский с Карповым сговаривались о лесе, и помор чертил пальцем по столешнице.

Всеволод отставил кубок и увидел, как вдоль стены крадётся Гришка. К животу он прижимал целый пирог. Следом, отставая на шаг, шёл Макар и прикрывал его собой от палаты.

Веверин повернул голову.

Всеволод ждал окрика — у него самого за такое челядь получала. Повар посмотрел, как Гришка ныряет за колонну, улыбнулся и отвернулся к столам.

Оба воришки устроились на полу у дальней стены и взялись за пирог в четыре руки.

— Александр Владимирович. Разговор есть.

Меркулов встал из-за стола, подошёл, и палата притихла сама собой.

— Ты нынче в думе сказал: устав даётся даром тем, кто в цепочке. Я это слово запомнил. Так вот, я готов войти.

— Нет.

Меркулов помолчал, разглядывая его.

— Занятно. А обосновать?

— Отчего же не обосновать. Даром получают те, кто встал сегодня утром, когда ещё ничего не было ясно. Пятнадцать родов, они рисковали. — Веверин смотрел на него. — А ты в это самое время ставил против меня моё боярство и чужие бороды. Ты не в деле, Данила Иванович. Ты по другую сторону стола, и сторону эту выбрал сам.