Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 44

— Дмитрий Васильевич.

Оболенский поднял голову. К нему редко обращались первыми, а мальчишки — никогда.

— Слушаю.

— Вы бы на рынок сходили. — Макар повернулся, вытирая руки. — Я вчера полдня по рядам ходил. Свежей рыбы в столице нет. Совсем. Лежалую продают. Я два воза еле набрал, и то отбирал поштучно.

— Это рыночные дела, — сказал Оболенский. — Ими приставы ведают. Я рыбой не занимаюсь.

— И зря, Дмитрий Васильевич, — сказал я.

Он повернулся ко мне.

— Поясни.

— Поясняю. Рыба на реке есть, ловят её как ловили — а на торгу её нет. Значит, кто-то её перехватывает по дороге и держит. Ждёт съезда, когда полтысячи приезжих ртов вымоют с рынка всё подряд по любой цене. Завтра так же придержат муку. Послезавтра дойдёт до овощей. А потом Совет доест то, что осталось, и в столице станет нечего купить. Знаешь, что бывает в городе, где нечего купить, и город при этом набит чужой вооружённой челядью?

Оболенский смотрел не мигая.

— Смута, — сказал он.

— Смута. И начнётся она не с бояр в палатах, а с бабы, которой не хватило муки.

— Допустим. — Оболенский отложил перо. — Что предлагаете?

— Найти рыбу. — Я кивнул на Макара. — Куда её девают, кто перехватывает, где держат. Твои люди по рядам походят и услышат то, что им скажут. А он посмотрит на товар и скажет, откуда его привезли и сколько дней назад вынули из воды. Врать ему бесполезно, он рыбу с закрытыми глазами читает.

Оболенский помолчал ровно столько, сколько понадобилось, чтобы всё пересчитать.

— Хорошо. Дам двоих своих, из тех, что по торговой части. — Он повернулся к Макару. — Как управишься со своей работой — пройдёшь с ними по рядам. Смотри товар, а говорить будут они.

Василиса всё-таки взялась за еду.

Она положила на хлеб полоску сала, добавила хрену, откусила. Прожевала. И замерла ровно так же, как замирал Всеволод.

— Что это? — спросила она.

— Сало. Промороженное, со спинки, с прожилками. Соль, чеснок, перец.

— Я сало ела всю жизнь.

— Ели. Только вам его резали толсто и подавали тёплым.

Она отложила надкушенный кусок, посмотрела на него, взяла снова. Богдан рядом сосредоточенно жевал кабанятину и в разговор не лез — он свою часть на сегодня отработал.

— Александр Владимирович, — сказала Василиса. — Я задам ещё один вопрос и уйду, вы люди занятые. Только вопрос мой не про завтра.

— Слушаю.

— Завтра Совет. Хорошо, допустим, мы приведём вам десяток родов, а государь скажет своё слово, и они получат место в вашем деле. — Она подняла глаза. — А потом? Совет кончится, все разъедутся по вотчинам. Кто будет держать эти два десятка родов вместе через полгода? Такие связки, я знаю, распадаются за одну зиму. Приедет к Одоевскому Меркулов, посулит больше — и всё, нет никакого союза.

Хороший вопрос. Правильный. Я такие люблю больше всего.

— Никто их держать не будет, — сказал я.

— То есть?

— А их не надо будет держать, Василиса Игнатьевна. Их будет держать дело. Смотрите, как это устроено. Одоевский к осени поставит на мою солеварню лес и людей — по договору, с твёрдой ценой. Шуйские посолят этой солью солонину. Тучков даст подводы под обоз. Каждый из них получит своё серебро друг от друга. И когда через полгода приедет Меркулов и посулит Одоевскому больше, тот сядет и посчитает: уйти к Меркулову — значит порвать с Шуйскими и с Тучковым, а с ними у него общий обоз, общий заказ и выручка. — Я пожал плечами. — Люди держатся за то, что им невыгодно расходиться.

Василиса медленно положила хлеб на доску.

— Вы их не в союз собираете, — сказала она. — Вы их в цепь ставите.

— В цепочку. Так это называется у меня на кухне: каждый делает своё, но если один встал — встали все. Поэтому за качеством работы соседа следят лучше любого пристава.

— И крупные рода…

— И крупные рода в неё тоже войдут. Соколовы уже. И Меркулов войдёт, никуда не денется, — только войдёт он туда не хозяином, а звеном, как все. Вот тогда и кончится то, о чем вы говорили.

В кухне было тихо. Всеволод, я заметил, свои бумаги давно не читал — держал лист и слушал.

Василиса сидела прямо, глядя куда-то мимо меня. Потом она встала.

— Богдан, — сказала она. — Пойдём. Нам сегодня ещё к Тучковым.

— Так поздно уже…

— Нам сегодня ещё к Тучковым, — повторила она, и воевода поднялся, дожёвывая.

У дверей Василиса обернулась.

— Александр Владимирович. Вы мне сегодня ответили на два вопроса, а третий я задам сама себе и сама на него отвечу, вы уж простите. — Она поправила платок. — Я всю ночь считала, зачем мы вам нужны. Ничего не насчитала, кроме одного: не нужны. Найдутся и получше нас. — Она помолчала. — Значит, вы нас позвали не потому, что мы вам нужны, а потому, что вам нужно, чтобы такие, как мы, были при деле. Битые, мелкие, никому не интересные. Не знаю, зачем вам это, но за это, — она посмотрела на мужа, потом на меня, — за это, Александр Владимирович, наш род будет с вами до конца. Не за долю. Хотя доля тоже хорошо.

Она поклонилась Князю, поклонилась мне и вышла. Богдан пошёл следом, чуть не забыв шапку.

Некоторое время на кухне слышно было только, как трещит огонь и как Гришка со скрежетом строгает свою тридцатую ленту.

— Вот баба, — сказал наконец Всеволод с чувством. — Оболенский, ты слышал? Ты почему у меня таких в Приказе не держишь?

— Держал бы, государь, — ответил Оболенский. — Только их мужья ко мне на службу не отпускают.

Всеволод хмыкнул, отодвинул бумаги и подвинул к себе доску с остатками кабанятины. Ел он молча, обстоятельно, и по лицу его было видно, что думает он не о мясе.

— Значит, так, повар, — сказал он, дожевав. — Меню я принял. Завтра подаёшь это.

— Подам, государь.

— И вот ещё что. — Он поднялся, собрал свои листы и посмотрел на меня сверху вниз. — Ты им завтра подаёшь еду. А я им подаю войну. Так что смотри, чтоб хлеб был мягкий, а мясо нежное, — им, дуракам, после моих слов кусок в горло не полезет.

Глава 20

Палату Василиса прочитала, пока они с Богданом шли к своей лавке. Рассадка говорила больше, чем потом скажут все речи.

По правую руку от княжьего места сидели Меркуловы — сам Данила Иванович, двое родни и управляющий с ларцом, который он держал на коленях, будто ларец могли отнять. За Меркуловыми стояли пять волостей, порубки на Ветлуге и та самая южная солеварня, которую он выгрыз у казны лет пятнадцать назад. Дальше расположились Ратмировы, а напротив, чтобы удобнее было смотреть друг другу в глаза через стол, — Голицыны, с которыми Ратмировы двадцать лет судились за речной перевоз. Ниже сидели Карповы. Ещё дальше — Щербатовы, крикливые всем родом, от старика до внуков.

По левую руку села Церковь. Патриарх Феофан прямой и сухой, с лицом человека, который приехал работать. Рядом с ним старец Иларион разглядывал бояр словно шутов на знакомой ярмарке. За ними расположилась Гостиная сотня: Демидов в середине, старшины по бокам.

Соколовы держались середины, отдельно от всех. Святозар обмахивался шапкой и успевал раскланиваться на три стороны, а Ярослав сидел прямо, как на смотру, и в палату не смотрел вовсе.

Малым родам достался дальний край — три длинные лавки под окнами, где тянуло холодом от окон.

Вот их-то Василиса и считала.

Одоевский пришёл первым и привёл с собой сына. Тучков явился с обоими братьями, причём старший поглядывал на дверь так, будто ещё думал уйти. Пеньковы сели кучно, всем выводком. Ржевские устроились за Одоевским, как утята за уткой. Заславского на этих лавках не было — Заславский сидел через полпалаты, за спиной у Меркуловых, и старательно смотрел в другую сторону.

Пятнадцать родов им удалось завербовать. Из двадцати — пятнадцать.

За этими пятнадцатью стояла куча времени, о которой Василисе не хотелось вспоминать. Восемнадцать дворов, куда она входила с поклоном и разговорами про дочерей, про хвори, про то, какая нынче дорогая дорога. Богдан несколько дней к ряду возвращался хриплым и валился спать не разувшись. И ночь у Пеньковой, где пришлось сидеть до третьих петухов и слушать, как хозяйка перечисляет обиды, нанесённые её роду с прошлого царствования, — потому что именно этого от Василисы и требовалось.