Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 41

Она стала пересчитывать.

Человек вызвал Великого Князя на поединок — это раз. На спор вызвал при всём Севере, где ставкой стояли пять частей Вольного города. Уже за одно это Всеволод изводил роды под корень, однако тут он вызов принял. Принял — и проиграл. А дальше начиналось то, чему Василиса третьего дня не поверила, когда торговка на рынке пересказывала: Веверин выиграл город — и город не взял. Посадника оставил на месте, купеческий совет оставил, никого не выгнал и ничего себе не отобрал. Теперь тот же Вольный город, если верить слухам, работает с ним заодно и причём с большой радостью. Она перечитала строчку и посидела над ней. Добычу не берут в двух случаях: либо ты святой, либо добыча — приманка в игре покрупнее. В святых она не верила, значит, оставалась игра, и размер этой игры ей уже не нравился.

Дальше монеты пошли крупнее. Князь, который отродясь никого не слушал, этого, судя по всему, — слушает и держит при себе. Иларион, второе лицо Церкви, зовёт его внучком. Это доносили верные люди. С самим Патриархом, говорят, общается, а к Феофану иные владыки годами не могут попасть на приём. Потом на него нашлись убийцы и вроде как даже убили. Но вот он живой сидит за стенами, столица служит по нему панихиды, а он в это время, если верить мужу, интриги свои плетёт

Василиса отложила перо, потому что счёт встал.

Встал он не от нехватки монет, а оттого, что она мерила ситуацию не тем аршином. Всю ночь она прикладывала к Веверину мерку, которой мерила бояр: сколько силы, какая родня, чья дружина. Мерка не сходилась, потому что он не с той стороны был силён. Ни дружины, ни родни у него, а Князь слушает, Церковь укрывает, город идёт за ним сам.

Тогда она взяла третий лист и написала сверху: «Что он получает от нас».

Ответ вышел короткий, и от него сделалось не по себе. Ничего. Ничего такого, чего он не взял бы без них. Связи найдутся получше, мечей у него целый Владычный полк, а про верность рода, который его заказывал, — смешно и писать. Стало быть, вопрос стоял неправильно, и она перевернула лист. «Что мы получаем от него».

Вот тут перо побежало само. Место за столом, куда Боровичей не звали ни при деде, ни при прадеде. Защита, которой у рода не было никогда, отчего и жили набегом да оглядкой. Дело на подъёме — в год, когда вся держава, судя по карте, пойдёт вниз. Последнюю строку она выводила, взвешивая каждое слово, ведь он знал про донос с зимы. Мог утопить их одним словом — и молчал.

За окном серело. За перегородкой ровно дышал муж — уснул всё-таки.

Василиса собрала листы и сунула их в печь, под утреннюю растопку. Бумага знала слишком много.

— Не спишь? — глухо донеслось из-за перегородки.

— Уже сплю. Богдан, когда он велел приходить?

— Завтра к вечеру. То есть уже сегодня выходит.

— Пойдём вместе.

Стало тихо. Потом лавка скрипнула.

— Он жён не звал, — осторожно сказал Богдан.

— Он тебе велел собирать рода. — Василиса легла и закрыла глаза. — Вот и подумай до вечера, через кого в столице ходят к родам, которые никому не верят. Через жён, Богдан. К жёнам пойду я.

Утром дом жил обычной жизнью, будто ночи не было.

Младшая сидела у Василисы на коленях и лезла ложкой в чужую миску. Старшие спорили, кому идти за водой. Богдан ел молча, но ел много, и по одному этому Василиса поняла: муж выспался и решение своё уже принял.

Младшая снова полезла ложкой в отцовскую миску.

— Богдан, ну скажи ты ей.

— Эй, хватит меня объедать! — Богдан усмехнулся, подхватил дочку под мышки и переставил на лавку рядом. — Ешь свою.

— Хочу твою.

— В моей соль.

— Не соль.

— Соль, соль.

Дочь подумала и вернулась к своей миске. Старшие у двери спорили, чья очередь идти за водой, — спорили давно и обстоятельно, вспоминая прошлую неделю.

— Идите оба, — сказала Василиса. — И потом на дворе будьте. К воротам не подходите, там чужие ходят.

Дом опустел за минуту. Богдан отодвинул миску и потянулся так, что затрещали плечи.

— К вечеру мне отчёт нести, — сказал он. — Начну с Заславского. Он мне под Оршей плечо держал.

— И должен остался.

— И должен остался. — Богдан хлопнул ладонью по столу. — Потом Тучковы. К вечеру трое согласных будет, я их всех знаю не первый год.

— К Заславскому не ходи.

— Почему?

— У него Настасья просватана за племянника Меркулова. На праздники сговорились.

Богдан открыл рот и закрыл.

— Погоди. Он же про Меркуловых при мне такое говорил, что я тебе и пересказывать не стану.

— Говорил. А потом дочь пристроил. Хорошо пристроил, я бы на его месте тоже так сделала.

— Ну и дела. — Он потёр шрам. — Ладно, тогда Тучковы.

— Тучковы можно. Только не первыми.

— Почему опять не первыми?

— Он всего боится. Согласится, когда увидит, что до него согласились другие. Ты его на охоту звал прошлой осенью — он два дня думал.

Богдан вспомнил и крякнул.

— Кого тогда первым?

— Одоевского.

— Ты серьёзно? — Он даже привстал. — Мы у него три деревни сожгли. Он мне ворота не откроет.

— Три деревни ты сжёг шесть лет назад, а тяжбу за пожни он Меркуловым третий год проигрывает.

— И что?

— А то, что ему сейчас не до наших деревень. Ему пожни спасать надо. — Василиса стряхнула со стола крошки. — Тебе же не нужно, чтобы он тебя полюбил. Тебе нужно, чтобы он с тобой сел и выслушал.

Богдан прошёлся по горнице, зацепил лавку, выругался вполголоса и оглянулся на дверь — не слышали ли дети.

— Хорошо. Пришёл я к нему. И что говорю? «Здравствуй, Никита Фёдорович, я тебе деревни жёг, пойдём вместе дело делать»?

— Ты придёшь просить совета.

— Какого совета?

— Любого. Он старый, его давно никто ни о чём не спрашивает. А ты воевода, приехал на свой первый Совет и не знаешь столичных порядков. Кто там кого держит, к кому идти, где тебя обманут. Он тебе полдня рассказывать будет и сам предложит помощь.

— Мудрёно. — Богдан остановился. — Я так не умею. Я привык прямо: пришёл, сказал, ударили по рукам.

— Умеешь. Ты к моему отцу так же пришёл, помнишь? Два вечера его про лошадей слушал, а он в лошадях не разбирался вовсе.

— Так я не за лошадьми ходил.

— Вот и сюда не за лошадьми пойдёшь.

Богдан хмыкнул и сел обратно.

— Допустим, сел он со мной. А дальше? Дальше он спросит: мне-то с этого что, Богдан Ильич? И что я отвечу? Что нас Веверин зовёт, которого всей столицей отпели?

— А вот это ты сегодня у него и спроси. — Василиса подвинулась ближе. — Тебе велели собирать людей, а с чем к ним идти — не сказали. Значит, спрашивай прямо: что я им обещаю? Места? Долю в деле? Защиту от крупных родов? Пока у тебя в руках пусто, тебя никто слушать не станет.

— Спрошу, — сказал Богдан. — Правильно, спрошу сразу.

Он встал, подошёл к окну. За окном старшие тащили от колодца ведро вдвоём и расплёскивали половину.

— Шуйские ещё есть, — сказал он в окно. — Совсем мелкие.

— Шуйские хорошие. У них третий сын без места сидит, мать по нему извелась. Ей только скажи, что у людей, к которым ты пристал, будут места.

— А Бельские? Мужик он неплохой.

— Мужик неплохой, а жена у него разговорчивая. Что ей скажешь утром, к вечеру будет весь город знать.

Богдан обернулся.

— Слушай. Откуда ты всё это знаешь? Мы в столице неделю.

— Мы неделю, а они всю жизнь. Я не дома сидела. Ходила по гостям, как жене воеводы положено: посидеть, повздыхать, послушать.

— Повздыхать. — Он покачал головой. — Я, значит, смотрел, у кого дружина где стоит…

— А я — кто с кем не здоровается.

Богдан засмеялся первый раз со вчерашнего дня. Потом смех кончился.

— Тяжело будет, — сказал он. — Не моё это, Василиса. Я в поле привык.

— Знаю. — Она составила посуду стопкой. — Богдан, я с тобой пойду.

— Куда?

— К Одоевским. Ты к нему, я к ней.

— Дело-то мужское.

— Дело мужское, а решать он будет вечером, дома. И дома жена ему скажет: не связывайся с Боровичским, он у нас деревни жёг. И все твои правильные слова пропадут. — Она посмотрела на мужа. — А если я к ней приду раньше, вечером она скажет другое.