Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 30

— Мужики будут, — Всеволод пожал плечами. — Кому положено. У Меркулова на порубках тысячи, у Ратмировых на пашнях…

— Вот. — Я кивнул. — У Меркулова тысячи. Я их видел, государь. Дважды. Первый раз — на тракте, когда его караван шёл на Совет. Челядь у него в цветном сукне, а глаза в землю, плечи вобраны, у возчика скула синяя. Битые люди, привычно битые. Второй раз — в болоте. Сотня душ, что от того же Меркулова сбежала. Сбежали они с порубок. Там здоровый мужик ломается за две зимы, за недоимку батоги, а за побег жилы тянут. Пахом двоих таких сам хоронил, он рассказывал. И вот теперь считай со мной, государь, только честно. Наша программа требует чего? Новых рук и много. Мы целую кучу производств открываем. Работа будет тонкая, старательная, к которой с умом подходить надо. А чем твои рода собираются эту работу делать? Тем же кнутом. И что выйдет?

— Что выйдет?

— А то и выйдет, что выходит все годы. Подневольный работает вполсилы, ворует в четверть и бежит при первом случае. Я держал кухни, государь, я это ремесло знаю до дна. Из-под палки человек может копать канаву, и то плохо. Варить сыр, гнать смолу, вести перегонный куб из-под палки нельзя — там нужна голова и старание, а старание не выбивается, оно покупается. Едой, платой, человеческим отношением. Мы строим тонкое производство на рабском труде — это как печь хлеб на болотной воде. Подойдёт тесто? Подойдёт. Есть можно? Нельзя.

Я упёрся руками в стол, над картами.

— И это ещё не самое трудное, государь. Ты собрался опереться на рода. А рода это люди, среди которых кто-то уже сейчас скупает тягло, наводит убийц и считает дни до твоего падения. Мы разведем их, займем делом, да только не селают они его как надо. Без хорошего работника все это работать не будет. К тому же смотри, ты опору искал себе. Опора из дюжины грызущихся псов — это не опора. Настоящая опора у тебя есть, и ты её всю жизнь не замечаешь. Народ, государь. Тот самый, который в болотах кору варит. Я тебе говорил: котёл каши и прямое слово — и эти люди за тебя до гроба. Умножь мою сотню на всю державу. Дай людям есть, дай уходить от зверя-хозяина к доброму, дай долю в том, что они делают руками, — и через три года у тебя будет Север, который не возьмёт никакая осада, потому что каждый мужик будет знать, что он защищает. Вот моя правда из болота.

Я замолчал. Свеча трещала. Оболенский сидел неподвижно, глядя куда-то между мной и Князем. На лице его не было написано ничего — а это у него означало высшую степень внимания.

Всеволод молчал долго. Потом заговорил, взвешивая слова.

— Красиво, — сказал он. — Красиво поёшь, повар. А теперь я тебе спою, и ты послушай старую песню старого волка. — Он поднялся, и палата сразу стала меньше. — Ты предлагаешь мне — за шесть дней до Совета, где я и без того ломаю рода через колено новым порядком, — объявить им вдобавок, что их мужики им больше не принадлежат. Ты понимаешь, что будет? Я тебе скажу, что будет. Дюжина родов, которые не могли договориться о цене на лес, договорятся за один вечер. Впервые за мою жизнь. Против меня. И знаешь, под каким знаменем? Под самым святым: заветы отцов рушат. Уклад ломают. И под это знамя встанут все — и Меркулов-зверь, и честный Карпов, и твой друг Святозар крепко почешет бороду, потому что мужики есть и у Соколовых. Ты мне предлагаешь войну со всей знатью сразу.

— А я тебе не предлагаю войну объявлять…

— Молчи, не дорос перебивать. — Это было сказано без злобы, устало, и я замолчал. — Думаешь, я слепой? Думаешь, я не знаю, как мои бояре с людьми обходятся? Знаю. И считаю то, что ты посчитать не хочешь: держава, Веверин, — это котёл на огне. Твоя правда — что варево гнилое и надо менять. Моя правда — что котёл нельзя опрокидывать, пока не сварен новый. Опрокинешь — не бояре голодать будут. Твои же мужики и лягут первыми, в усобице, которая начнётся. Реформы едят по ложке.

Всеволод был прав. И я был прав. Мы оба были правы, и в этом состояла вся дрянь положения.

— Но, — сказал Всеволод.

Он отошёл к оконцу, постоял спиной ко мне.

— Но кое-что я тебе дам. Не потому, что ты меня убедил. Потому, что должок за мной. — Он обернулся. — Твоих болотных. Меркуловских беглых, — Князь усмехнулся углом рта, — которые взяли за мою голову… за твою голову задаток и вложили его в озимь. Таких людей грех не прибрать. Оболенский найдёт форму — выморочная запись, государев выкуп, что-нибудь тихое, крючкотворное, чтобы Меркулову и предъявить было нечего. Заберёшь их на свою землю. Это — да. А остальное… — Он вернулся к столу и посмотрел на меня. — Остальное — после Совета, и то если Совет я переживу. И не зли меня до тех пор, Саша. Твоё «после» вообще наступит только при одном условии: если через шесть дней я одолею дюжину медведей в одной берлоге. Вот этим и займись. Твоё дело сейчас — не устои ломать. Твоё дело — кормить. Уговор помнишь?

Я помолчал. Такой поворот меня совершенно не устраивал.

— Верно, государь. С кондачка не делается. Ложкой так ложкой. — Я сел напротив. — Только давай начистоту про твоё «после Совета». Мы оба знаем, что это значит. После Совета будет сев, работы, потом соседи что-нибудь выкинут — и через три года твоё «после» будет лежать там же, где лежат все княжеские «после»: в долгом ящике, на самом дне. Я не прошу указов сейчас. Не надо гневить бояр попусту. Но и не отказывайся от изменений. Они нужны державе. Скажи мне здесь, при Оболенском: если Совет пройдёт по-твоему — ты вернёшься к разговору о людях. Не «подумаю». Вернёшься.

— Ишь ты. — Всеволод прищурился. — Торгуешься со мной, повар?

— Торгуюсь. И сейчас предложу цену, от которой не откажешься. — Я подался вперёд. — Ты сам сказал, что через шесть дней тебе ломать дюжину медведей в одной берлоге, и это твоя война, а моё дело кормить. А хочешь, я тебе эту войну помогу выиграть? Прямо на Совете.

Всеволод медленно поставил кубок.

— Ну-ка.

— Тебе предстоит гнуть рода в новый порядок, и гнуть силой, потому что добром они не пойдут — ты сам это разложил лучше меня. Сила против дюжины родов нужна такая, что и у тебя её впритык. А я умею бить бояр так, что они сами лезут в мою ловушку и сами же потом благодарят. Дай мне на Совете слово в нужный момент — и я тебе твоих медведей разгромлю. Так, что новый порядок они примут наперегонки.

— Чем? — Всеволод смотрел на меня в упор, и в глазах его уже горел знакомый огонь. — Чем ты их разгромишь, повар? Речами? Их всегда речами гнут — только жиреют.

— Не речами. — Я усмехнулся. — Есть у меня для них блюдо, государь. Особое, долго варил. Подать его надо будет в правильный момент и с правильной подачи — это уж моя наука. Раньше времени не открою даже тебе, потому что такие блюда стынут от разговоров.

— Втёмную, значит, зовёшь. — Всеволод побарабанил пальцами по столу. Посмотрел на Оболенского; тот сидел с лицом человека, который очень старается не улыбаться. — Втёмную, с покойником, против всей знати Севера… — Он вдруг коротко хохотнул. — А ведь соблазнительно, зар-раза. Ладно. Слушай меня, Веверин, и слушай слово князя. Совет пройдёт по-моему — вернусь к разговору о людях. Не «подумаю». Вернусь, при этом же столе, при нём же, — кивок на Оболенского. — А ты за это на Совете подашь своё блюдо, когда я дам слово. И упаси тебя твои кухонные боги, Саша, если оно окажется несъедобным.

— На аренах не проигрываем, государь.

— Слыхал уже. — Всеволод откинулся, и лицо его наконец отпустило. Он глянул исподлобья, и в глазах мелькнуло что-то, очень похожее на голод. — Ступай, покойник, Оболенский выведет. И это. Ломоть свой воинский пришли завтра же. Соскучился.

Глава 14

— Ломоть, говоришь, прислать. — Я поднялся с лавки, но к двери не пошёл. — А зачем завтра, государь? Покажи кухню — сейчас накормлю. Заодно и договорим: у меня к вам обоим разговор остался, длинный, а я после болот по настоящей плите соскучился.

Всеволод поглядел на меня, потом на Оболенского.

— О как, — сказал он. — Ночью. На моей кухне. Сам Веверин. — Он упёрся ладонями в стол и поднялся, и по лицу его расползалось предвкушение, которое он даже не прятал. — А ведь за такое, повар, иные короли войну начинали. Веди, Оболенский, на малую поварню. И чтоб ни одна душа…