Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 2

Тишина стояла такая, что было слышно, как скрипит под писарем возок.

— Веверины вы теперь, — сказал я. — Ну? Кто первый?

Первым, конечно, пошёл Гришка.

Он не пошёл даже, а вышел строевым шагом, как на этап турнира, задрал голову к дьяку и снял колпачок. Сам догадался, что перед книгой надо без колпачка.

— Имя? — спросил дьяк.

— Григорий, — отчеканил Гришка. И добавил, распробовав: — Григорий Веверин.

Дьяк заскрипел пером. Площадь смотрела молча, как ложатся в княжескую книгу буквы, и когда дьяк присыпал строку песком, Гришка привстал на цыпочки, проверяя, всё ли правильно написали. Потом повернулся к площади и поднял колпачок над головой, как знамя.

— Папка-а! — заорал он и бросился ко мне обниматься.

Слободка грохнула.

— Следующий!

Дальше пошло чередой. Тимка назвался с таким лицом, будто примерял корону: «Тимофей Веверин». Голос у него на фамилии дал петуха, чего он, надеюсь, сам не услышал. Петька с Сёмкой подошли парой и парой же были отправлены обратно, потому что по одному. Сенька сказал своё имя шёпотом, и дьяку пришлось переспрашивать трижды. Антон дожевал, вытер рот рукавом и назвался степенно, по-хозяйски. Лёшка и Федька, для разнообразия, не спорили.

Последней шла Маша.

Она подошла к возку, сжав кулачки, и остановилась. Посмотрела на дьяка, на книгу, потом обернулась на меня.

— А девочек тоже можно? — спросила она тихо. — В род?

Площадь притихла. Я присел перед ней на корточки.

— В наш — можно. В нашем роду главней всех девочки. Спроси у Вари.

Маша посмотрела на Варю. Варя стояла белая, с мокрыми глазами, и кивнула ей. Маша выдохнула, повернулась к дьяку и сказала звонко, на всю площадь:

— Мария Веверина!

И вот тут Слободка заорала так, как не орала даже на грамоте. Бабы у рядов ревели в голос, не скрываясь. Сидор гулко сморкался в кулак. Даже писари заулыбались, а дьяк, дописав, разгладил страницу ладонью с неожиданной бережностью.

Вот и стена встала. Орущая и гомонящая стена, которая обнимала меня со всех сторон. Даже Варя присоединилась.

Я выпрямился и нашёл глазами Макара.

Он стоял там же, у рядов, руки в карманах, и смотрел на возок с книгой. Лицо у него было спокойное, но я слишком хорошо знал эту породу спокойствия. Так стоят у чужого окна, за которым тепло.

Я подошёл. Говорить старался тихо, только для нас двоих.

— Макар. Место в книге есть.

Он мотнул головой раньше, чем я договорил.

— У меня род свой. Дед. — Он сглотнул. — Харчевня наша его имя носила. Если я его брошу, оно совсем умрёт. Понимаешь?

— Понимаю. Поэтому не тяну, а предлагаю. — Я помолчал. — Имя деда — твой корень, его бросать нельзя, тут ты прав. Но подумай на досуге: бывает, что у человека два корня, и дерево от этого только крепче. Книга никуда не уедет. Решишь — скажешь. Не решишь — ничего между нами не поменяется, ты мой, с книгой или без.

Макар смотрел в сторону. Желваки у него ходили.

— Подумаю, — выдавил он наконец.

— Больше ничего и не прошу.

Я хлопнул его по плечу и вернулся к возку, где меня ждало последнее дело.

Я заказал у Сидора кое-что. Заранее заказал. Кузнец подал мне его через головы. Я развернул холстину на возке, рядом с метрической книгой.

Передо мной лежали ножи. Сидор делал их по моим чертежам: клинки по руке каждого, рукояти подогнаны, у Гришкиного лезвие короче и легче, у Тимкиного шире, под тесто. На каждой рукояти латунная пластинка, а на пластинке — виверна с вывески трактира.

— Так, — сказал я. — Записанные! Подходить по одному, второй раз!

Дети, уже понявшие, что сегодня можно всё, подлетели мигом. Я вручал каждому нож в руки, рукоятью вперёд, как передают инструмент мастеру, и говорил каждому одно и то же, потому что важное не грех повторить каждому отдельно:

— Это не игрушка и не оружие. Это твоё ремесло и твоя свобода. Человек с ремеслом в руках ни у кого ничего не просит. Береги, точи, работай.

Тимка принял свой нож двумя руками и на секунду сделался старше лет на пять. Маша прижала свой к груди, спохватилась и взяла правильным хватом, как учили на кухне. Гришка проверил заточку на ногте, солидно кивнул Сидору через площадь, и Сидор, здоровенный мужик, приосанился, как мальчишка.

Оболенский стоял у возка и наблюдал за всем этим с нечитаемым лицом. Потом наклонился ко мне.

— Знаешь, Веверин, — сказал он вполголоса, — я в этой должности чего только не видел: заговоры, перевороты, отравления. А вот чтобы боярский род строили из беспризорников — впервые.

— Привыкай, — сказал я. — Дальше будет интереснее.

— Вот этого я и боюсь, — сказал глава Тайного Приказа, но мне показалось, что в его голосе не было ни капли страха.

Вечером трактир не работал.

На двери висела табличка, которую Тимка выпросил написать лично: «Закрыто. Семейное дело». Ниже Гришка приписал своей рукой: «Все вопросы завтра», — и это была уже чистая самодеятельность.

Столы мы сдвинули в один длинный. Пахло так, что запертая дверь казалась издевательством над городом.

Гости собрались к сумеркам, все свои.

Святозар прибыл первым с бочонком мёда под мышкой, который нёс сам, отмахнувшись от слуги. Старый князь с порога загудел, что в кои-то веки его зовут не решать дела, а есть, и что за это он готов пожаловать мне ещё одну грамоту. Ярослав вошёл следом, и я в который раз отметил, как он заматерел. Из болезненного княжича, которого я когда-то откармливал, вырос широкий спокойный мужик с отцовской повадкой. Он сгрёб меня в объятия, от которых хрустнула спина.

— Наставник, — сказал он. — Ну ты и наворотил за месяц. Мы с отцом на трибуне сидели, я охрип орать.

— Слышал я, как ты охрип. Полгорода слышало.

Иларион приехал последним, к самому столу. Старец вошёл, тонкий и сухой, как всегда, перекрестил трапезную, детей, гуся отдельно, и был немедленно взят в оборот Гришкой, который потащил его смотреть свой новый нож. Иларион нож осмотрел серьёзно и сказал, что таким ножом можно резать хлеб для причастия, чем вознёс Гришку на вершину счастья.

Сели. Стол получился такой, что у меня на секунду перехватило дух, когда я его оглядел.

Во главе я. По правую руку Варя, по левую Матвей. Дальше вперемешку: князья, старец, дети, Макар. Иларион между Гришкой и Машей, Ярослав в окружении Тимки и Петьки, которые смотрели ему в рот. Святозар рядом с Антоном, и эти двое немедленно нашли общий язык на почве еды. Сегодня за этим столом не было чинов. Просто длинный стол, за которым сидела моя семья, включая тех её членов, что носили княжеские имена.

Первый тост сказал Святозар. Он поднялся и обвёл стол взглядом.

— Я старый человек и скажу коротко. Когда мне доносили, что мой бывший поварёнок раздал беспризорникам боярское имя, писари ждали, что я разгневаюсь. А я сидел и думал: вот, наконец-то хоть один род на Севере построен правильно. От котла построен, от работы и доброго сердца. За род Вевериных! Чтоб стоял тысячу лет!

— Тысячу лет! — грохнул стол, и детские кружки со взваром ударились о взрослые чарки.

Дальше пошло как идёт хорошее застолье. Ели, говорили, снова ели. Дети хвастались фамилией. Тимка успел сообщить Ярославу, что он теперь «Тимофей Веверин, из этих, из бояр», и спросить, положена ли ему теперь лошадь. Сёмка с Петькой выясняли, кто в роду старший по возрасту и что это даёт. Маша тихо спросила у Вари, можно ли ей теперь расписываться, и весь вечер выводила пальцем на столе невидимую подпись.

Иларион ел мало, смотрел много. В какой-то момент он наклонился ко мне через стол.

— Хорошее у тебя войско, внучек, — сказал он тихо. — Я много дружин повидал. Твоя — крепче всех, потому что твои за тебя не по присяге пойдут.

— Не войско, отче. Семья.

— А это, — старец улыбнулся своей пергаментной улыбкой, — одно и то же, если правильно готовить. Уж ты-то знаешь.

Матвей за весь вечер сказал слов двадцать, но сидел довольный, я видел. В разгар застолья он поднялся, вышел на кухню и вернулся с блюдом, которого в меню не было. Это были маленькие, на один укус, слоёные пирожки. Поставил передо мной.