Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 12
Купцы засопели. Вопрос и правда был неприятный. О деньгах в этом зале говорили охотно, о планах на них — никогда.
— Известно что, — осторожно сказал Кузьмин. — В оборот, в товар…
— В какой товар, Фома Ильич? В тот же самый? Мехов больше закупишь, рыбы? — Веверин остановился напротив него. — Так рынок твой прежний, он больше не съест. Значит, куда серебро ляжет? Правильно, в сундук. А сундук, господа, это самое дырявое место на свете. Серебро в сундуке не растёт, оно усыхает: цены-то ползут, вон соль уже подорожала, Игнат Матвеич не даст соврать.
— Не дам! — с готовностью подтвердил Сомов. — Говорю же, не к добру…
— К добру, к добру. — Веверин отмахнулся. — Слушайте главное. Через три недели в столице соберётся вся держава. И все её деньги. А ещё туда съедутся чужие: послы, заморские гости, торговые люди из земель, которых вы на карте не сразу найдёте. И все они попробуют то, что уже ест наша столица. Сыры Соколовых. Окорока Данилы Петровича. Бальзамы, которые я приготовлю. И знаете, что сделает заморский гость, когда распробует товар, которого нет дома?
— Известно что, — подал голос Михаил Игнатьевич со своего места. — Спросит цену на большой заказ.
— Спросит цену на большой заказ! — Веверин прищёлкнул пальцами. — И вот тут, господа, наступает момент истины. Данила Петрович. Расскажи людям, что ты мне третьего дня сказал, когда я тебя спросил про большой заказ.
Елизаров крякнул, огладил бороду и поднялся.
— А что сказал. Правду сказал. Всё, что у меня коптится и солится, расписано по столице на полгода вперёд. Свободного окорока нет ни одного. Придёт ко мне заморский гость за сотней — я ему в ножки поклонюсь, попрошу зайти на будущий год. А он не зайдёт, он не дурак. Он пойдёт туда, где ему продадут.
— Слышали? — Веверин обвёл стол взглядом. — Вот вам и вся арифметика. К нам едут чужие деньги, серебро само просится на Север, а взять его нечем. Некому и нечем. Поэтому я и собрал вас, поэтому привёл этих людей. Предложение простое: ваше турнирное серебро не в сундуки надо прятать, а пускать в дело. Мануфактуры, коптильни, склады. Вольный Град должен стать кухней всего Севера, и год у нас на это есть. Ну, кто первый скажет, почему не выйдет? Смелее, я же вас знаю.
— Да потому что не выйдет! — Елизаров сам же и грохнул ладонью по столу, не садясь. — Я тебе, Александр Владимирыч, прямо скажу — окорока на деревьях не растут! Коптильню я тебе за месяц поставлю хоть три. А свинью ты мне откуда возьмёшь? Чтобы дать впятеро, мне надо скупить весь скот в округе, а его столько нет! Нет его, понимаешь? Хоть ты тресни!
— О! — Веверин ткнул в него пальцем с видом человека, дождавшегося подарка. — Вот. Вот с этого места начинается настоящий разговор. Скота нет. А почему его нет, Данила Петрович? Свинья — не соболь, за ней в лес ходить не надо. Почему округа не растит скот?
— Да потому что кормить нечем! — Елизаров развёл руками. — Скотина жрёт, ей корма нужны! А мужик в деревне сеет ровно столько, чтобы самому зиму пережить да тягло отдать. Лишнего клина у него нет. Лишних рук нет. Семян на кормовые — нет. Он тебе хоть сто раз пообещай выкуп, он рисковать не станет: не уродится — он с семьёй зубы на полку, а ты ему что, песенку споёшь?
— Стало быть, упёрлись в деревню, — негромко сказал Михаил Игнатьевич, и Вершинин заметил, как старый посадник подобрался. — А деревня упёрлась в риск. Мужик не сеет на продажу не от лени. От страха.
— Так сними с него страх, — бросил через стол Ярослав. — Мы у себя в вотчине так делаем со льном: даём семена весной, осенью выкупаем урожай по уговорённой цене. Урожай его, риск наш.
— У вас вотчина, княжич, у вас мужик свой! — заспорил Жилин. — А тут чужие деревни, поди знай, вернёт он тебе семена или пропьёт…
— Так не по одному двору давать, голова! — рявкнул на него Елизаров. — Артелью! Всей деревней подряд, круговой порукой! Деревня друг за друга ответит лучше любого пристава!
— А кто цену выкупа держать будет? Ты, что ли, Елизаров? Ты ж удавишься…
— Я удавлюсь⁈ Да я…
И тут началось.
Вершинин стоял у окна и смотрел, как зал закипает. Орали все. Жилин с Елизаровым сцепились о твёрдой цене. Кузьмин кричал, что подъёмные деревне — это выброшенные деньги, ему отвечали в шесть глоток. Щукин из угла требовал сначала посчитать, сколько вообще кормов надо на голову скота, и, не дождавшись, начал считать сам, вслух, загибая пальцы. Лыков порывался встать и что-то провозгласить, но его всякий раз перекрикивали. Михаил Игнатьевич и Святозар, сдвинув головы, чертили что-то пальцем по столешнице.
А Веверин молчал.
Вершинин смотрел на него поверх орущего стола и чувствовал, как по спине знакомо тянет холодком. Рыжий стоял у края стола, скрестив руки, и слушал этот базар с лицом довольного повара, у которого закипело всё разом и ничего не пригорает. Он не спорил. Бросил один вопрос про свинью — и Совет, вся упрямая, жадная, вековая городская верхушка, сам, своими глотками, строил сейчас то, что этому парню было нужно с самого начала.
Они думали, что спорят с ним, а спорили за него.
— Тихо! — Елизаров перекрыл гвалт своим басом. — Тихо, я сказал! Значит, так, господа хорошие, подведу, пока не охрипли. Семена и подъёмные деревне — даём, артелями, под круговую поруку. Цену выкупа пишем твёрдую, на бумаге, при свидетелях. Урожай кормовой — весь наш, скот растим и здесь, и по деревням раздаём на откорм. Так?
— Так, — вразнобой согласился стол.
— Не так, — сказал Веверин.
Все обернулись. Он отлепился от стола и покачал головой с видом искреннего сожаления.
— Красиво придумали, честно. Одного не хватает. Считайте со мной: семена вы дадите к севу, урожай снимете к осени, скот на этих кормах нагуляет вес только к следующему лету. А склады? Пока ваши цепочки раскрутятся, куда вы денете первый урожай, где будете зимовать первые стада? Строить с нуля — деньги. Земля под выпасы? Вокруг города всё ваше давно поделено и распахано. Ну, богатеи? Где возьмём землю и амбары прямо сейчас, а не через год?
Стол замолчал. Крыть было нечем: землю вокруг города и правда делили сто лет, и свободной не было.
И в этой тишине стукнул посох.
Иларион, за весь спор не проронивший ни слова, медленно поднялся со своего места, оперся на посох, и тишина в зале сделалась особенной.
Вершинин знал эту тишину. Так замолкают не из вежливости — из глубинного, с детства вбитого чувства, что сейчас заговорит сила, с которой не торгуются. Даже Лыков подобрался в кресле. Даже Щукин в углу перестал загибать пальцы.
— Земля, стало быть, — произнёс старец сухим ровным голосом. — И амбары.
Он неторопливо обвёл взглядом стол, купца за купцом, и Вершинин видел, как под этим взглядом опускаются глаза.
— Вокруг Вольного Града, — продолжил Иларион, — за монастырями числятся заливные луга. По обоим берегам, вниз по реке до самой Гремячей. Травы там встают в пояс, а пасётся на них десяток монастырских коров да ветер. Далее житницы. Обители наши строились в тучные годы, амбары клали с запасом, на осаду. Нынче в тех амбарах гуляет сквозняк. — Он помолчал. — Если Совет и торговые люди положат твёрдую цену, писанную при свидетелях, как вы тут кричали, — монастырские крестьяне вырастят вам корма на наших лугах, а житницы наши примут ваш урожай и ваш товар на хранение. Перевалкой. За долю, разумеется.
Он сел.
И вот теперь тишина стала мёртвой.
Вершинин медленно перевёл взгляд с Илариона на купцов. Лыков сидел с открытым ртом, второй раз за день. Жилин застыл с цепью в кулаке. Кузьмин смотрел на старца так, будто тот на глазах у всех прошёлся по потолку. И Вершинин их понимал, потому что сам чувствовал, как у него внутри что-то тихо съезжает с места, на котором стояло всю его жизнь.
Церковь не входила в дела. Никогда. Ни при его отце, ни при деде. Монастыри торговали своим — воском, мёдом, рыбой — через своих людей, свысока, из-за стены. Чтобы епархия встала в светскую торговую цепь, на паях, с гильдейскими, за долю… Такого не видел этот зал. Такого не видел Север.