Ограбление века (СИ), стр. 50

Вариантов, каким образом решить эту проблему, ровно три. Первый — с исчезновением навсегда Мишки Карасёва, который на другом краю страны вдруг станет каким-нибудь Гришкой Лещёвым со всеми причитающимися ему документами. И больше никогда в Миассе и его окрестностях, где его знают, не появится. Очень не нравящийся мне вариант, поскольку и с родителями, и с друзьями увидеться больше нельзя будет. С Катей — тоже.

Второй — экстернат. Но он тоже требует достаточно длительного времени. Экстерном-то мне нужно будет не только техникум заканчивать, но и институт. И без вмешательства «конторы глубокого бурения» в этом вопросе не обойтись. Хрен бы с тем, что ради этого придётся «глубоко интегрироваться» в структуру Револия Михайловича (впрочем, как и в первом варианте). Но для людей, работающих в этой структуре я, как был малолеткой, так им и останусь. К тому же, имеющим, по сути, «липовые» документы.

Третий вариант можно смело назвать «само собой рассосётся». То есть, продолжать учиться, как учился, выкраивая часть времени на прочие свои задумки и интересы. Но целых шесть лет впереди, пока мне придётся оставаться своеобразным Паниковским, человеком без документов об образовании. Пусть институт может быть и не дневным, а вечерним. Благо, не придётся приплюсовывать к этому времени три года на армию.

Да, три года. Считайте сами: осенний призыв, «загребают» в конце октября. На дембель — в ноябре, когда уже полсместра упущено. То есть, надо снова переучиваться, а это возможно сделать только через год. Именно так у меня и получилось в «первой жизни».

Хорошо, хоть Катюне глубоко наплевать на мои документы об образовании. «Усы, лапы, хвост — вот мои документы». В её глазах, разумеется. Нам с ней и без дипломов хорошо: вон, в августе свадьба. О которой мы объявим родственникам только после выхода на каникулы. Пока же…

Последний выходной семестра, никуда утром спешить не нужно, и мы валяемся в постели. Если это можно так назвать.

Развалился я, а эта «наездница», прикрыв глаза от удовольствия, млеет от того, что я, сдавив ладонями с боков груди, ласкаю языком сразу оба её крупных коричневых соска. Не забывая шевелить тазом. Обожаю все её округлости! И верхние, и нижние. Да, господи, от всего её тела я просто балдею. Есть такой тип телосложения, когда женщина кажется пухленькой, но на самом деле никакого лишнего жира в ней нет. И грудь упругая, а не как кисель, и попка, и ножки без малейших признаков целлюлита.

С первой волной судорог, прокатившейся по телу любимой, она падает на меня, а я не даю ей передышки ещё с полминуты, пока и меня не «накрыло». После этого, не просто можно, а обоим просто жизненно необходимо целоваться взасос. Но уже не яростно, а нежно-нежно. Стараясь затянуть время, пока я всё ещё в девушке, как можно дольше: оба от этого балдеем.

— Как же я хочу от тебя ребёнка!

— Катёна, ты же знаешь, что до защиты диплома этого не стоит делать. И время нужно ещё так рассчитать, чтобы ты минимум три месяца успела поработать на предприятии.

— Знаю. Но после того, как мы выйдем на диплом, я сразу брошу пить твои таблетки. Хочу от тебя ребёнка!

— Я тоже хочу, чтобы у нас он родился. Наш, понимаешь? Твой и мой.

Говорю я это вовсе не потому, что понимаю: не скажу — получу жесточайшую обиду. Нет, всё совершенно искренне. Мы любим друг друга, и я испытываю к невесте абсолютно непритворную нежность. И я действительно хочу, чтобы у меня были дети от Кати. Вместо тех, что остались там, в будущем. По крайней мере, нам удастся воспитать их в атмосфере любви, а не с трудом скрываемой (а то и вовсе не скрываемой) неприязни ко мне.

Да, именно так и было. Вернулся из армии молодой, видный парень (с высоты прожитых лет себя тогдашнего оцениваю), сдуру втрескался в девушку, старше его на четыре с половиной года. Да, девушку, как показала наша первая брачная ночь. И она быстро сообразила, что в двадцать восемь лет шансов выйти замуж у неё больше не будет. Сделала усилие над собой, согласилась из принципа «стерпится — слюбится». А вот ни стерпеться, ни слюбиться не было суждено. Потому со временем и стали вызывать любые действия и слова мужа сначала скрытое, а потом и явное раздражение.

Любил ли я её? Любил. И искренне старался «стать лучше». До тех пор, пока не понял, что это бесполезно. А когда это понял, «пошёл вразнос». Тем более, особой тяги к сексу у супруги не наблюдалось. Так что к моменту, когда я ушёл из семьи, от любви не осталось и следа. И без того тянул семейную жизнь до предела. Ради детей. «Убило» же меня её признание, когда она попыталась меня вернуть. Не осознание то, что ей одной будет трудно воспитывать ребятишек, а заявление «Не хочу, чтобы меня называли брошенной женой».

Нет, всю вину на первую жену я не сваливаю. В том, что разваливается семья, крайне редко бывает, когда виноват кто-то один. Практически всегда виновны в этом оба. Я ведь тоже, когда начал «гулять», был неправ. И получил в итоге постоянные напоминания детям, каким козлом всю жизнь был их папаша. А чтобы они, не дай бог, не заподозрили маму в предвзятости, мне целых семь лет было категорически запрещено с ними встречаться. Пока не подрос сын, и «бывшая» не взвыла от его подростковых выкрутасов.

В чём, в чём, а в отсутствии любви ко мне и интереса к сексу я Катюшку обвинить не могу. И то, и другое в наличии, в немалом количестве. Да и фырканья «сам должен догадываться» в ответ на мои вопросы, что я такого сделал не так, не наблюдается. Если не понял (очень редко такое случается: всё-таки жизненный опыт сказывается), то объяснит, а я приму во внимание.

Фрагмент 25

49

Тяжёлый был разговор. Очень тяжёлый. Да, тема приятная: мы с Катей явились к моим родителям, чтобы объявить о назначенном нам дне свадьбы. Вот только реакция мамы на это оказалась куда менее приятной.

Нет, ничего против моей избранницы она не имела. Я бы сказал больше: полностью одобряла выбор сына. С Катюхой они нашли общий язык давно, ладили неплохо. Вот только наше решение обойтись без «пира на весь мир» вызвало категорическое неприятие мамули. Вплоть до слёз.

Папа тоже не одобрил, но более сдержанно. Поздравил нас обоих с важнейшим жизненным шагом. Но просто высказал свои аргументы. Как будто я их сам не знаю. И главнейший из них — мамины родственники нас «с говном сожрут», если не предоставить им шанса погулять на свадьбе самого старшего из племянников.

Чуть позже, в гараже, куда мы ушли, чтобы помочь отцу в возне с «жигулёнком», я изложил и мои аргументы. Один на один, без Кати.

— Знаешь, что нам заявила Софья Леонидовна, когда мы ей о свадьбе сказали? «Значит, придётся ради этого продавать дачу». Она ведь её одна не тянет, мы с Катериной постоянно туда мотаемся. Катя — чтобы помочь матери с посадками, я — чтобы где-то ступеньки поправить, где-то покосившиеся столбики выровнять. Сам понимаешь, как ей трудно будет без картошки, кабачков и прочих яблок, которые там растут. Они же с Алёшкой, когда Катюшка перешла ко мне жить, только-только начали нормально сводить концы с концами. Просто из-за того, что я Катерине запретил тратить на себя больше, чем половину стипендии. У нас-то запасы есть, чтобы мы могли эту свадьбу устроить, а вот у Егорьевых — кукиш в кармане, а не такие деньги. Пойми: ну, нельзя людей ставить в такое неловкое положение. Пусть ничего такого даже никто и не подумает, а Софья Леонидовна всё равно себя будет чувствовать ущербной из-за того, что у неё денег мало.

— Жми на педаль: всё ещё пузырьки идут.

Ага. Мы тормоза прокачиваем после замены колодок: освоился уже папа с техобслуживанием машины, помощь требуется только тогда, когда без вторых рук, ног или головы действительно не обойтись.

— А вместо свадьбы обязуемся объехать их всех и «погулять» с ними. После ЗАГСа, конечно, посидим «узким кругом»: вы, дед с бабушкой, Егорьевы. Здесь, в вашем доме.

— Поговорю я матерью. Только сам уже видишь: расстроилась она очень сильно. С работой-то у тебя как? Ничего не прояснилось?