Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 7

Тут вперёд шагнул Гастон. Стянул шапку, склонился и с самым галантным видом поцеловал старухе руку. Ту, в которой не было лампы.

— Мадам. Pardon за беспокойство.

Вдова замерла. Посмотрела на свою руку. Потом на француза. Потом опять на руку. Похоже, последний раз ей такое счастье выпадало ещё в прошлом веке.

— Батюшки…до чего же приятный молодой человек… — Старуха кокетливо поправила платок. — Проходите уж, раз такое дело. Вторая дверь по коридору. Только ноги отряхните.

Вот она, сила французской галантности.

Мы с Тимохой протиснулись в коридор. Гастон остался у порога в компании вдовы. Судя по обрывкам фраз, доносившихся нам в спину, у них завязалась светская беседа. Француз сыпал комплиментами, старуха что-то бубнила в ответ. Слышала она его или нет — вопрос открытый. Но оба, кажется, были вполне довольны.

Не успели мы сделать и трёх шагов, как за второй дверью что-то грохнуло. Потом звякнуло. Потом раздался треск рвущейся бумаги.

Дверь оказалась заперта на крючок. Ровно до того момента, пока Тимоха не долбанул по ней плечом. Крючок вылетел вместе с куском косяка, и мы ввалились в комнату.

Картина открылась прекрасная.

Матвей Семёнович Приходько уже наполовину взгромоздился на подоконник. Правая нога в валенке, левая — в шерстяном носке. Второй валенок очкарик, похоже, потерял по дороге. На полу валялась опрокинутая табуретка, рядом — вата, которую закладывают в окна на зиму. Внутренняя рама распахнута настежь, бумажные полоски свисали с неё лохмотьями.

А вот наружная не поддавалась. Приходько дёргал шпингалет, бился в неё плечом и тихонько подвывал. Рама примёрзла намертво и сдаваться не собиралась.

Обернуться на шум очкарик даже не успел. Тимоха в два шага пересёк комнату, сгрёб беглеца за шиворот, сдёрнул с подоконника, как кутёнка. Приходько пискнул, засучил ногами в воздухе. Пенсне слетело с носа, закачалось на шнурке.

Вахмистр развернулся и без особых церемоний усадил очкарика на кровать. Тот плюхнулся, подпрыгнул на месте и замер, хлопая глазами.

— Матвей Семёнович, — покачал я головой, — на улице мороз, а вы в одном валенке. Куда собрались на ночь глядя?

— В-ваше сиятельство… — Приходько нацепил пенсне обратно, посмотрел на меня, потом на Тимоху, лицо его стало цвета той самой ваты на полу. — Я… я проветрить хотел… Душно…

— Проветрить, значит. В декабре. Крайне необдуманный поступок.

Очкарик сник. Видимо, и сам понял, что версия звучит так себе.

Я поднял опрокинутую табуретку, поставил её напротив кровати, сел. Тимоха привалился плечом к косяку, где ещё недавно был крючок. Перекрыл выход.

Приходько втянул голову в плечи. Покосился на окно, на вахмистра. Потом перевёл взгляд на меня. Возможности избежать разговора у него не было, и он это прекрасно понимал.

Я улыбнулся очкарику. Почти по-дружески.

— А теперь мы поговорим, господин Приходько. Обстоятельно и откровенно.

Глава 4

Обстоятельно у Матвея Семёновича получилось с первой же минуты. А вот с откровенностью вышла заминка.

Говорил он бойко, без запинки, преданно заглядывая мне в глаза. Господин майор злятся. Господин майор двое суток места себе не находили, когда казаки ушли на лесопилку. Господин майор ищут, кто стоит за князем Арсеньевым, и никак не найдут. От этого злятся ещё сильнее.

Слушал, кивал. Очень знакомая история. Ровно то же самое сегодня днём мне рассказывал губернатор. Слово в слово. Такое ощущение, что всем героям этого спектакля выдали один и тот же сценарий, который они заучили и теперь твердят как попугаи.

— Матвей Семёнович, — перебил я очкарика, когда он пошёл на второй круг, повторяя одно по одному «господин майор злятся». — Всё это прекрасно. Однако меня интересует другое. Помимо дурного настроения Хондзё и его тщетных попыток обнаружить за моей спиной какую-то поддержку, за всё это время всплывала ли информация относительно меня и моей лесопилки? Не про казаков. Это вы уже говорили. Что-то более конкретное.

Приходько несколько секунд пялился на меня, как ящерица, не моргая. Затем на его раскрасневшейся и вспотевшей от волнения физиономии появилось выражение крайнего изумления.

— Так было, конечно, — задумчиво протянул Матвей Семёнович. — Но там дело касается какой-то девицы. Если не ошибаюсь, той китаянки, что живёт в общине. Я, если честно, не счёл информацию важной. Думал, относительно казаков оно будет поважнее. И потом…

Очкарик прищурился, словно пытался разглядеть, что там прячется внутри князя Арсеньева.

— Я же про то всё доложил, ваше сиятельство, — сказал он почти обиженно. — Его высокому превосходительству. Ещё вчера вечером. Слово в слово, как было. Зачем же дважды-то повторять? Разве они с вами не поделились?

Тимоха у двери перестал сопеть, глянул на меня многозначительно.

Вот, значит, как.

Получается, я был прав. Очкарик слушает отлично. Это губернатор плохо рассказывает. Сегодня он сидел у меня в конторе, называл другом и с важным видом выкладывал новости, которые и без него знаю. А про китаянку не обронил ни слова. Хотя ему уже всё доложили. Просто никаких других девиц, живущих на лесопилке, майор обсуждать не мог, тут Приходько прав. Вряд ли самураю стала интересна, например, та же Дарья. А Шаховскую, Арину или супругу Корфа при всём желании девицами не назовёшь. Остальных Хондзё вообще никак касаться не может. То есть речь шла о Манью.

Ладно. С его превосходительством разберусь позже. Сначала надо понять, о чём именно он промолчал.

— Не поделились, — ответил я спокойно. — Так что придётся повторить.

И вот тут Приходько занервничал. Втянул голову в плечи, вцепился обеими руками в край кровати и замотал головой.

— Не могу, ваше сиятельство. Помилуйте. Никак не могу. Раз его высокое превосходительство вам не сказали, стало быть, не велено. А у них моя книжка. Ежели я их прогневаю, она в тот же день ляжет господину майору на стол. — Очкарик сглотнул. — Вы человек благородный, вы поймёте.

Занятная логика. Губернатора, который сейчас на другом конце города, он боится до икоты. А князя Арсеньева, который сидит напротив, — нет. Благородный я, видите ли. Какое, однако, глубокое заблуждение. И всё потому, что за несколько косяков подряд я не оторвал очкарику башку. Вот к чему приводит излишняя доброта.

— Тимоха, — позвал я. — Помоги Матвею Семёновичу определиться, что для него важнее: возможная опасность от губернатора или реальная от нас.

Вахмистр отлип от косяка. Вразвалочку подошёл к кровати, наклонился и взял очкарика за руку. Аккуратно, двумя пальцами за запястье. Так берут чужую чашку, которую боятся разбить.

Приходько заорал. Так, будто эту руку ему как минимум отпилили. Тонко, с переливами, на одной ноте. Честно говоря, я даже привстал с табуретки. Решил, Тимоха успел что-то сломать.

Вахмистр замер. Руку очкарика, впрочем, не отпустил.

— Павел Саныч, дык я ещё ничего… — прогудел он. — Я его только взял. Ей-богу. Даже не сдавил.

— Убивают! — надрывался Приходько. — Руку! Руку сломали!

— Которую? — заинтересовался Тимоха и на всякий случай осмотрел запястье очкарика со всех сторон. — Целая же.

В коридоре раздался быстрый звук шагов. В дверном проёме показалась голова Гастона.

— Mon prince? — Француз оглядел комнату. — Помощь нужна?

— Нет, Гастон. Мы ещё не начинали, — успокоил я лягушатника.

Тот посмотрел на орущего Приходько, затем с умным видом кивнул мне.

— Ясно. Ну хорошо, что справляетесь сами. Тогда вернусь к мадам Полищук. Удивительно душевная особа. Она как раз показывает мне карточку покойного супруга.

И исчез.

Вот когда порадуешься, что хозяйка глухая. Любая другая старуха после таких воплей Приходько уже бежала бы за полицией, а эта продолжает миловаться с нашим галантным французом.

— Скажу! — Приходько наконец перешёл с визга на слова. — Всё скажу, ваше сиятельство! Как на духу! Только пусть он отпустит! И… И вообще отойдёт! Господин вахмистр меня пугает!