Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 17

Я снова глянул в тетрадку, перелистнул пару страниц. Прочитал наугад несколько строк. Про луну, которая светит в изголовье, и про человека, который смотрит на неё и вспоминает родные места. Простые строчки. Без всякой зауми. Хорошие, кстати.

Вспомнилось, как совсем недавно стоял ночью у двери Михаила и думал: читает, пишет, стихи сочиняет. А может, доносы строчит губернатору. Ну надо же. Ткнул пальцем в небо и попал. Только не в ту половину.

Закрыл тетрадь, вернул её грузину.

— И сколько этот ваш издатель заплатил?

— Нисколько, — с достоинством ответил Михаил. — Это я ему заплатил. За работу, за бумагу. Вы, кстати, можете сами встретиться с ним. Чтобы проверить, говорю ли я правду. И знаете… — грузин покачал головой. — Пожалуй, я на вас не в обиде. На вашем месте поступил бы так же. Времена нынче неспокойные. Врагов у вас много. И все достаточно опасные. Только в следующий раз, Павел, просто спросите. Я отвечу.

— Договорились, — усмехнулся я.

Про себя, если честно, пометочку всё-таки сделал. Проверить господина, о котором говорит Манджгаладзе. Чисто для порядка.

Мы помолчали. Михаил поправил стопку бумаг на столе, хотя она и без того лежала идеально ровно. Потом всё-таки спросил:

— А что за собрание было? Тимофей даже Арину позвал.

Я поднялся со стула, прошёлся по комнате. Остановился напротив Михаила, а потом сразу, без подготовки, рубанул правду-матку:

— Уезжаем, Михаил. Через месяц, может, чуть раньше. Решил, Харбин не слишком приятное место. Хочу обосноваться там, где потеплее.

Грузин не удивился. Наоборот, кивнул, будто услышал то, о чём давно догадывался.

— Я так и думал, что к этому идёт, — сказал он. — Вы в последнее время ведёте себя как человек, у которого чемодан уже собран. Ну что ж… Если вы не против, хотел бы поехать с вами. Насчёт неудачного климата Харбина полностью согласен. Мне фантастически повезло, что вы появились в этом городе. Неизвестно, где бы я уже был…

— Хорошо, — ответил я. — И раз уж так, вот вам первое дело. Соломон Маркович ждёт от меня список уезжающих, чтобы приготовить документы. Записывать людей будет Пётр Иванович, а вы ему поможете.

Грузин окончательно оттаял и заверил меня, что поможет непременно. Потом начал рассуждать, в какую страну лучше податься, но я попросил его сделать иначе. Пусть напишет мне полный список мест, где, по его мнению, наш «табор» сможет прижиться, обжиться и спокойно строить будущее. Со всеми плюсами, минусами и нюансами. Михаил пообещал подготовить всё за ближайшие пару дней. При этом он не уточнил, а куда я сам собрался ехать. Видимо, ему было всё равно, лишь бы подальше от Маньчжурии.

В общем, вышел я из комнаты Михаила вполне довольный состоявшимся разговором. На душе стало легко. Заноза, которая столько времени сидела под ногтем, наконец вышла.

В достаточно бодром расположении духа я решил пойти отобедать. Или отзавтракать. Тут как посмотреть. Потом наведался к Бессонову, но о предстоящем разговоре пока ничего не сказал. Меня в большей мере интересовало, на какие объёмы производства мы вышли конкретно в данный момент. Ответ весьма порадовал.

В итоге время до возвращения Селиванова и Шаховской потратил продуктивно и с пользой.

Пролётка въехала на лесопилку уже ближе к обеду. Сначала караульные на вышке заорали, потом заскрипели створки. Во двор гордо вошла Маруся. Правил Селиванов, и делал он это так, будто держал в руках не вожжи, а гранату с выдернутой чекой. Лошадь, естественно, неуверенность управляющего чувствовала, а потому вела себя так, будто в их паре главная она, а никак не возница.

Я перехватил Петра и Шаховскую сразу возле конторы, отвёл в офис и коротко, в двух словах, рассказал о переезде.

Шаховская выслушала молча. Только лицо у неё на мгновение стало совсем другим. Не испуганным, нет. Усталым. Таким, каким бывает у человека, который уже однажды бросил всё и едва-едва начал обживаться на новом месте. Потом взгляд Веры Николаевны сам собой скользнул в сторону женского барака. Туда, где сейчас наверняка сидела Александра с маленьким Дмитрием.

— Понимаю, Павел Александрович, — произнесла она ровно. — Мне надобно подумать.

— Подумайте, Вера Николаевна. Никого не неволю.

Княгиня кивнула, сделала шаг к бараку, потом задержалась.

— С отцом Иоанном я поговорила. Но об этом после. Сейчас, полагаю, не до того.

Селиванов, в отличие от княгини, думать не стал. Он сразу принялся считать:

— Это ж двести душ… Билеты… Паспорта… Ваше сиятельство, это ж какие деньжищи… А багаж? А провиант в дорогу? А…

— Пётр Иванович.

— А ежели морем, так там и вовсе…

— Пётр!

Управляющий осёкся, уставился на меня.

— Двести не поедет, — сказал я. — Поедут те, кто захочет. Вот ты мне их и посчитаешь. После обеда, когда озвучу планы всем остальным.

Селиванов кивнул, соглашаясь, и сразу отправился искать Корфа и Тимофея, чтобы помочь им организовать собрание.

Через полчаса все жители общины уже толпились во дворе.

Казаки выстроились отдельно, ближе к конюшне. Никифоров поставил их в две шеренги, сам пристроился на правом фланге. Не по уставу, конечно, но так, по привычке.

Дарья стояла у крыльца столовой в цветастом платке и стреляла глазами в сторону казачьего строя. Стрельба, похоже, велась прицельно.

Бессонова, как я и просил, оторвали от колонны. Профессор явился крайне недовольный, с тетрадкой под мышкой и с выражением глубочайшего возмущения на лице. Его, видите ли, отвлекли от важного. Встал с краю, поближе к цеху. Чтоб, значит, сразу обратно.

На крыльце медчасти показался Лебедев, за ним маячила Манью. Китаянка куталась в платок, держалась в тени. Но смотрела внимательно.

Михаил вышел из конторы и остановился у меня за спиной, на верхней ступеньке. Засунул руки в карманы пальто. Держался спокойно, почти безмятежно. Он, как и те, кто утром был у меня наверху, знал, о чём сейчас пойдёт речь.

Я поднялся на крыльцо. Тимоха встал на ступеньку ниже, сбоку. Корф — с другой стороны, опёрся на трость.

Двор постепенно затих. Сначала смолкли ближние, потом тишина покатилась дальше, до самых бараков.

Две с лишним сотни пар глаз смотрели на меня.

Вообще, конечно, забавно. В прошлой жизни подобные собрания я проводил не раз. Выходишь к коллективу, сообщаешь, что завод продан, и уходишь, пока люди не опомнились. Куда они потом денутся, тебя волнует мало. Называлось это красивым словом «оптимизация». А теперь стою на крыльце и, кажется, волнуюсь, как гимназист перед экзаменом. Дожил, Серёга.

— Люди! — Голос пришлось повысить, чтобы слышали и в задних рядах. — Разговор у меня к вам короткий, но важный. Ходить вокруг да около не буду. Через месяц, может, чуть раньше, я уезжаю из Харбина. Путь предстоит долгий, скрывать не стану. Первая остановка в Шанхае, но это промежуточная станция. Потом двинусь в тёплые края. Точнее пока сказать не могу, имеются несколько вариантов, но к моменту отъезда, конечно, будет больше понимания.

По толпе прокатился вздох. Не крик, не шум — именно вздох, будто вся эта толпа разом выдохнула. Кто-то из баб тихо охнул. Кто-то начал молиться.

— Почему уезжаю — скажу прямо, — продолжил я. — Через несколько лет в Харбине станет совсем тяжело. Откуда мне это известно, рассуждать не стану. Вы меня знаете, и, думаю, моего слова достаточно. Ждать до последнего не хочу. Лучше обеспокоиться собственной судьбой заранее.

Общинники молча смотрели на меня, пока никто не произносил ни слова. Даже молиться перестали. Видимо, поняли, что конкретно в данном случае боженька вряд ли чем-то поможет.

— Неволить никого не стану. — Я обвёл толпу взглядом. — Кто захочет — поедет со мной. Бумаги, билеты, дорогу беру на себя. Кто захочет остаться — останется. Лесопилка не закроется. Производство я продаю. Новый хозяин — человек серьёзный, кто он — узнаете в своё время. Условие у меня ему одно. Кто остаётся здесь — тот будет при деле, при крыше и при жалованье. Никого на улицу не выставят. Это оговорено.