Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 13

— На серба, — уверенно ответил пластун. Потом нахмурился. — Токма с чего ему хозяина убивать, Павел Саныч? Жил себе, деньги считал. Япошки не дураки, спросят.

— Спросят, — согласился я. — Поэтому для начала нужно создать причину. И это, Тимоха, снова деньги. Хондзё уже месяц ищет по всему Харбину золотишко, которое исчезло вместе с медью. Он уверен, что это моих рук дело. Но… если Хондзё вдруг совершенно случайно обнаружит это самое золото у серба… выйдет некрасивая ситуация. И наша задача — сделать так, чтобы эта ситуация не только сложилась, но и стала достоянием некоторых господ. Чтобы ровно перед тем, как серб «убьёт» майора, вскрылся факт крысятничества самого серба. Вот это вполне весомая причина.

Тимоха помолчал немного, анализируя всё, что я сказал. Потом задумчиво высказался:

— Это хорошая история получается, ваше сиятельство. Только смотрите, что важно. Между тем, как Хондзё найдёт золото у серба, и тем, как серб «убьёт» Хондзё, времени должно пройти не больше суток. Чтобы они между собой разобраться не успели.

— Верно, — согласился я. — Тогда для всех смерть майора будет ещё более оправдана. Хозяин нашёл крысу, крыса испугалась и начала действовать сразу, не дожидаясь карательных мер. Только сам серб… Думаю, после того как с майором будет покончено, он должен сбежать. Только так сбежать, чтобы в его виновности была уверена каждая собака в Харбине.

— Сбежать… — Тимоха пожевал губами, усмехнулся. — Так ясное дело, сбежит. Так сбежит, что никто следа не найдёт, но все будут в этом уверены. Не сомневайтесь, Павел Саныч.

— Вот и хорошо, — кивнул я пластуну. — Суть предстоящего понятна. Детали продумаем уже завтра, а сейчас давай спать. Уморился, если честно, со всеми этими событиями.

— Хорошо, Павел Саныч. — Вахмистр кивнул мне я и двинул к выходу.

Я проводил его взглядом, посидел ещё минут десять. Прикидывал, насколько реально провернуть то, что мы с Тимохой придумали. Выходило, очень даже реально, если сделать всё по уму. Потом снова задумался об отъезде. По всему выходит, надо ускорятся. Потом тоже отправился спать. Правда предварительно сжег листок в печке. Просто на всякий случай. Хоть там и нет ни черта кроме крайне непонятной фразы.

Как говорится, утро вечера мудренее.

Проспал я от силы часа четыре. Разбудил меня голос Селиванова. Управляющий стоял под окнами и на весь двор объяснял, почему пролётка должна была ждать у крыльца ещё четверть часа назад.

За стеклом едва серело. Зимой в Харбине светает поздно, а Пётр Иванович, похоже, решил явиться на рынок раньше самих торговцев.

Умылся ледяной водой из кувшина, оделся, спустился во двор.

Под навесом Еремей запрягал Марусю. Кобыла фыркала паром и косилась на Селиванова, который топтался рядом с неизменной учётной книгой под мышкой.

— Ваше сиятельство! — оживился управляющий, завидев меня. — А мы вот собираемся. Вера Николаевна сейчас выйдет.

Я кивнул Селиванову, мол, молодец, и тут же повернулся к вознице:

— У тебя же выходной, Еремей.

— Дык запрягу только, ваше сиятельство, — пояснил он. — Маруся чужих рук не любит, с характером животина. А править Пётр Иваныч сам будет. Я с ними до Пристани доеду, мне всё одно в ту сторону. К знакомым.

К знакомым. Ну-ну. Видали мы этих знакомых.

Из женского барака появилась Вера Николаевна. Княгиня собралась в город как на официальное мероприятие. Тёмное пальто, шляпка, перчатки.

— Доброе утро, Павел Александрович, — произнесла она, как только приблизилась. — Хорошо, что вы поднялись. Прежде чем ехать, мне надобно переговорить с Манью. Вчера вечером её искала, не нашла. Отец Иоанн первым делом спросит, какое имя она желает принять. А мне ответить нечего.

Ерёма возился с вожжами и очень старался не слушать. Так старался, что аж уши покраснели от усердия.

— Манью в медчасти, — ответил я княгине. — Мастеру Шэню вчера нездоровилось, сидит при нём. Может, после?

— После уже не дело, — нахмурилась Шаховская, — давайте сейчас спросим.

Она развернулась и двинулась через двор. Да так шустро, что пришлось догонять.

Манью, услышав приближающиеся голоса, вышла в коридор ровно в момент, когда мы вошли.

— Как мастер Шэнь? — спросила княгиня.

— Спит. Благодарю, Вера Николаевна.

— Слава богу. Я ненадолго. Мы с Петром Ивановичем едем к отцу Иоанну, насчёт вашего крещения. Павел Александрович заверил меня, что вы всё обсудили. Стало быть, и об имени подумали?

Китаянка посмотрела на Шаховскую. Потом на меня. Разглядывала секунды три, не меньше. Спросит сейчас девчонка «о каком крещении» — и княгиня узнает, что князь Арсеньев врал ей в глаза.

— Обсудили, — ровным голосом произнесла Манью. — Князь оставил выбор за мной. Только тут я вам доверяю. Что посоветуете?

— О, благодарю за такую честь, — улыбнулась Шаховская. — Тогда Мария. По созвучию с вашим нынешним, привыкать будет легче. Впрочем, как батюшка благословит. Крёстной, если не возражаете, стану я.

— Не возражаю, — ответила девчонка.

— И ещё. Символ веры надобно знать наизусть. «Отче наш» тоже. Я пришлю Александру с молитвословом, она поможет.

— Наизусть? — уточнила Манью.

Голос у неё по-прежнему оставался ровным. А вот взгляд, которым она меня наградила, обещал долгий разговор.

— Наизусть, — подтвердила княгиня. — Это проще, чем кажется.

Она велела кланяться мастеру Шэню, когда тот проснётся, и вышла.

Мы остались в коридоре вдвоём.

— Обсудили, значит, — произнесла китаянка.

— Не успел, — ответил я. — Собирался. А потом одна девица отправилась в бега, пришлось полдня искать её по всему Харбину. Так что сама виновата.

— Обсуждать, князь, это когда спрашивают до. А не ставят в известность после.

— Хорошо. Спрашиваю. — Я привалился плечом к стене. — Без крещения не обвенчают, у нас так положено.

Манью помолчала, потом дёрнула плечом и спокойно произнесла:

— Хорошо, всё выучу.

Мы оба замолчали. Раньше всё было ясно и понятно. Она хамила, я командовал. А теперь стоим в коридоре, как два гимназиста, и оба изучаем половицы.

— Иди к деду, — сказал я наконец. — Вечером загляну.

Девчонка посмотрела на меня внимательно, потом вдруг сделала шаг вперёд и поцеловала меня в щёку. Я, сказать честно, немного прибалдел от неожиданности.

— Ну вы же теперь мой жених, — промурлыкала китаянка.

— Да неужели? — Я вдруг сам начал говорить с какой-то подозрительной интонацией.

— Да, — усмехнулась она, затем подмигнула и скрылась в палате.

— Однако… — высказался я вслух, глядя вслед девчонке.

Пожалуй, на такие перемены в наших отношениях даже и не рассчитывал. Понять бы теперь, она это искренне сделала или опять развлекается. В любом случае конкретно сейчас голову забивать романтичными глупостями некогда. Потом разберёмся.

Когда я вышел на крыльцо медчасти, пролётка уже катила к воротам. Селиванов вцепился в вожжи обеими руками. Шаховская сидела позади, неподвижная, как памятник. Ерёма примостился рядом с управляющим.

Тимоха замер у крыльца конторы и напряжённо пялился вслед убывшим.

— Поехал, гад, — сообщил вахмистр, как только я подошёл к нему. — Сказал, старых знакомых проведать надо.

— Пусть едет. Расскажет губернатору, что князь китаянку крестить собрался.

— И то верно, — хмыкнул казак. — Выходит, и от крысы польза бывает.

— Бывает. Идём, Тимофей. Мы с тобой вчера детали на утро оставили. Утро наступило.

Я двинул к офису, Тимоха за мной. Там, даже удивительно, было пусто. Обычно в это время Михаил уже что-то пишет, сидит. Я плотно прикрыл дверь, кивнул Тимохе на стул, сам замер возле стола, оперевшись о него пятой точкой.

— Вот что надумал, ваше сиятельство… — начал вахмистр.

— Погоди, — остановил я его. — Сначала о другом. Новость есть, Тимоха. Мы уезжаем из Харбина. Через месяц, может, чуть раньше. Сначала в Шанхай, потом определимся с направлением. С конечной точкой.

Пластун завис. Смотрел на меня и молчал. Несколько минут. Я его не торопил, пусть переварит внезапно свалившуюся на голову «радость».