Сердце дракона. Путешествие (ЛП), стр. 2
Я хочу, чтобы ты увидела радугу в небе,
с красным, как лепестки цветов,
оранжевым цветом восходящего солнца,
желтым цветом пшеницы на ветру,
зелёным — травы и мира,
синим цветом неба, отражённого в воде,
индиго, как отражённая в небе вода,
и пурпурным, как глаза короля.
Желаю тебе проснуться с глазами, полными света,
но пока спи, дитя моё,
и увидь во сне красный цвет лепестков цветов,
оранжевый цвет восходящего солнца,
желтый цвет пшеницы на ветру,
зелёный — травы и мира,
синим цветом неба, отражённого в воде,
индиго, как отражённая в небе вода,
и пурпурным, как глаза короля.
Внезапно шум прекратился. Мир, который до этого сотрясался, остановился. Гея робко убрала руки от ушей, словно опасаясь, что, как только она вернёт себе полную возможность слышать, вернётся и шум войны и смерти. Но ничего не произошло: тишина оставалась такой же неподвижной, как высокие горы, окаймляющие горизонт. Девочка встала и много раз пересчитала до последнего числа, которое выучила. Откинув голову назад, она уставилась на устье колодца и увидела желтоватый свет рассвета. И тут же почувствовала холод шахты, страх, одиночество и нарушила обещание, данное матери. Она позвала её, сначала нерешительно, потом всё настойчивее.
Внезапно за округлым контуром колодца возникла человеческая фигура: фигура, которая не принадлежала Мэриам. Несомненно, это был мужчина.
Сердце Геи забилось, как прыгают животные в её воображении, во снах и на рисунках, созданных по мотивам этих снов.
Кто бы это ни был, она его увидела.
Несколько метров камня и кирпича отделяли её от этого размытого контура. Гея не могла разглядеть лица человека, смотрящего на неё сверху, но она услышала его голос.
— Спрячься и молчи. Пока рано выходить. Они слишком близко и могут вернуться, — сказал он. Кто бы это ни был, он наклонился чуть ближе, словно желая снова поговорить с ней, не будучи услышанным снаружи.
В этот момент в колодец что-то упало. Гея испугалась, что это камень, первый из многих. Возможно, мужчина наверху на самом деле не хотел ей помогать? Может быть, он собирался побить её камнями или закопать заживо?
Но когда камешек достиг дна и больше ничего не бросили, Гея немного пошевелилась, в поисках ощупывая землю.
Тогда она поняла, что это не камень, это была конфета. Конфета, завёрнутая в золотую бумагу. Среди множества вещей, которым её учила мать, было: никому не доверять, ни с кем не разговаривать и не принимать подарки от незнакомцев.
Однако эти наставления исчезли, как облако дыма. Гея была одна, практически под землей, испуганная и отчаянно нуждавшаяся в капельке доброты. Поэтому она смотрела на конфету, словно на сокровище. Затем развернула её и съела. Конфета была мягкой, словно сделанной из облаков. Она таяла во рту, как сахар, и имела восхитительный вкус, никогда раньше не пробованный, свежий и сладкий. Девочку так тронул этот неожиданный подарок, что она заплакала, смакуя последний кусочек. Обёртку она не выбросила, а сложила и спрятала в рукав.
Затем Гея снова села, молчаливая и неподвижная; свернулась калачиком, словно маленький зверёк, притворяющийся мёртвым. Наконец она подняла глаза и поняла, что солнце светит сильнее. Ненамного, если быть точным: солнце никогда не сияло ярко в этой стране. Его всегда покрывала патина, которая иногда позволяла свету просвечивать, но чтобы сиять по-настоящему, — никогда.
Пришло время выбираться; она не могла оставаться в колодце. Только Гея не знала как.
Стены были гладкими и без единой опоры. Без верёвки подняться обратно невозможно. Почему мать не помогла ей? Почему она не спустила цепь обратно на дно колодца?
В этот момент Гея почувствовала в себе странное ощущение, словно вдоль позвоночника пробежала тёплая дрожь и в руках появилась вибрация. Казалось, тело говорило ей что-то без слов, лишь атавистическим инстинктом. Такое случалось и раньше, в те редкие моменты, когда мать оставляла её одну снаружи. Гея оглядывалась и чувствовала сладкую меланхолию при виде тёмной природы, чернильного цвета деревьев, потрескавшейся земли и этой тишины, этой жуткой тишины... Потом девочка снимала перчатки и... а потом мать всё сжигала.
Не до конца понимая, что делает, но с решимостью, которая была совсем недетской, Гея сняла перчатки из конопляной нити и встала. Протянула руку и коснулась выпуклых стен колодца.
Магия, которую Мэриам всегда пыталась скрыть, вернулась.
Ладони Геи стали подобны маленьким солнцам. Стены — жёлтые от ослепительного света — завибрировали, и словно древней весной, когда всё это происходило без волшебства, магия заставила море побегов цвести в ускоренном темпе. Между трещинами в стене, где была земля, проросли крепкие корни, которые становились ветвями, обрастали листьями и поднимались всё выше и выше, в мгновение ока достигая устья колодца.
Гея убрала руки от стены, и этот ярко-зелёный водопад прервал своё плодотворное продвижение. Девочка снова надела перчатки, проверила прочность самых толстых ветвей и начала подниматься. Она поднималась, поднималась, поднималась — с трудом, смело, с надеждой — к бледному свету, к пахнущему пеплом воздуху, и чем выше она забиралась, тем сильнее страшилась того, что её ждёт.
Когда её маленькая белокурая головка показалась за краем колодца, девочка застыла неподвижно, как кукла.
Вокруг пылали маленькие и большие костры. Один огонь пожирал дом, другой поглощал амбар, ещё один сжигал дрова для камина, сложенные накануне её матерью с мужской энергией. Дым был чёрным и грязным, налёт, застилавший солнце, стал цвета грязи, воздух пах не воздухом, а ядом и кровью.
Мэриам не было и следа.
С последним усилием Гея выпрыгнула из колодца. Вокруг никого не было, кроме разрушения мира.
Глаза Геи горели, как эти костры, слезясь от слишком близкого пламени и отсутствия матери. Она несколько раз громко позвала её тонким отчаянным голосом, всё больше пугаясь.
Наконец, она увидела её.
Маленькие худые ножки побежали и перепрыгнули через срубленный ствол дерева, что валялось на земле, избежав огня. Они добрались до матери, которая лежала на земле, как это бревно. На груди, на уровне сердца Мэриам, кровь из смертельной раны была похожа на алую розу.
Гея ещё не до конца осознавала, что такое смерть: она родилась и выросла в мире, уже безжизненном, без деревьев, цветов и животных, где было очень мало воды, воздуха и света. Она никогда не встречала ничего живого, что впоследствии умирало, чтобы понять этот ужасный переход. Она даже не знала своего отца и не знала, что отец необходим и что такое отец.
Единственным возможным указанием на нечто умирающее было то, как её мать сжигала побеги, которые она заставила расцвести, чтобы утешить землю.
Это была смерть?
Что-то чёрное и дымное, что стирало нечто-то прекрасное и благоухающее?
Смерть, безусловно, была её матерью.
Гея плакала рядом с безмолвным телом. Её мать стала лишь воспоминанием о том, что она знала при жизни: теперь Мэриам превратилась в застывшую фигуру, похожую на камень c очертаниями матери. Камень, полный крови.
Маленькая девочка продолжала плакать, плакать и плакать. Через некоторое время она села и потёрла опухшие, покрасневшие глаза. Она испытывала жажду, дышала с трудом.
Гея могла сделать многое: заставить цветы и деревья цвести, а однажды ей даже удалось заставить хлынуть воду из глубин земли. Среди пустынных трещин открылся небольшой голубой пруд со звёздными брызгами. Поэтому она подумала, что, возможно…
Она сняла перчатку.
Прижала руку к земле.
Попросила воды.
Рядом с собой услышала слабое бульканье, и затем вода, такая чудесно прохладная и приятная, что одно её прикосновение утоляло жажду, наполнила ладонь.