Девятое ноября, стр. 2

– Мне в туалет надо, – удаляясь, бормочу я. – Лучше сделайте селфи – он такое любит.

Срочно нужна передышка! Не знаю, зачем я вообще решила встретиться с отцом именно сегодня. Может, потому что уезжаю, и неизвестно, когда мы теперь в следующий раз увидимся? Нет, это не стоит таких мучений!

В туалете захожу в первую кабинку и, закрывшись, кладу на унитаз бумажное сиденье. Читала как-то исследование о микробах в общественных уборных: люди обычно проходят подальше, так как уверены, что первой кабинкой пользуются чаще. Именно поэтому я всегда выбираю именно ее. Нет, гермофобия у меня не всю жизнь – на гигиене я слегка помешалась, когда в шестнадцать лет угодила на два месяца в больницу.

После туалета мою руки не меньше минуты, не сводя с них взгляда. Постепенно я совершенствуюсь в искусстве избегать собственное отражение, хотя все равно, потянувшись за полотенцем, краешком глаза вижу себя в зеркале. Каждый раз одно и то же – никак не привыкну к этому зрелищу.

Провожу рукой по шрамам, покрывающим всю левую половину лица. Они идут через губы к шее, скрываясь за воротником рубашки. Под одеждой не видно, но в шрамах у меня и вся левая сторона тела до самой талии. Пробегаюсь пальцами по коже, которая теперь больше походит на сморщенную обивку кресла. Шрамы – постоянное напоминание о том пожаре. Это не ночной кошмар, это случилось на самом деле, и сколько бы я ни щипала себя за руку, проснуться не выйдет.

После пожара я несколько месяцев провела в бинтах и не могла прикоснуться к собственной коже. Теперь ожоги прошли, остались шрамы, и я постоянно их трогаю – не могу остановиться. На ощупь они как бархат. На вид же вызывают отвращение, и, казалось бы, трогать их должно быть так же неприятно, но мне, на удивление, нравится. Задумавшись, я частенько провожу пальцами по местам ожогов, тщательно прощупывая все неровности на коже, и, только опомнившись, отнимаю руку: эти шрамы сломали мне жизнь, и я, по идее, должна ненавидеть все, что с ними связано.

Другое дело – как они выглядят. Словно все мои недостатки выделили розовым маркером и выставили на всеобщее обозрение. Как бы я ни старалась спрятать их за волосами и одеждой, они никуда не денутся – останутся со мной навсегда постоянным напоминанием о той ночи, что уничтожила во мне все лучшее.

Я не из тех, кто циклится на важных датах, но утром первым делом подумала о том, какой сегодня день. Возможно, причина в том, что вчера перед сном эта мысль не давала мне покоя. Ровно два года назад дом отца сгорел, а сама я чуть не погибла. Может, именно поэтому мне и хотелось сегодня с ним встретиться: вдруг он вспомнит, скажет что-то в утешение?.. После случившегося отец, разумеется, рассыпа́лся в извинениях, но разве можно простить, что он про меня забыл?

Обычно я оставалась у отца не чаще раза в неделю и в тот день написала, что переночую у него. Казалось бы, когда начался пожар, он должен был сразу побежать за мной: разбудить, спасти. Однако отец этого не сделал. Хуже того – он про меня забыл. Никто и не подозревал, что я в доме, пока пожарные не услышали мои крики из окна второго этажа. Знаю, он страшно винит себя за случившееся: первые несколько недель только и делал, что просил прощения. Однако со временем отец стал все реже появляться и звонить, поток извинений тоже иссяк, а вот обида до сих пор меня подтачивает, как бы ни хотелось обо всем забыть. Я стараюсь думать о том, что пожар был несчастным случаем, а мне повезло выжить, но злость моментально вскипает, стоит только посмотреть на свое отражение в зеркале. Более того, она буквально душит меня всякий раз, как я ловлю на себе посторонние взгляды.

В туалет заходит какая-то женщина и, увидев меня, сразу отводит глаза и идет в последнюю кабинку.

Надо было выбирать первую, дамочка.

Еще раз оглядываю свое отражение. Раньше я стриглась довольно коротко, но за последние пару лет волосы сильно отросли. Точнее, мне пришлось их отрастить. Теперь длинные темные пряди закрывают почти всю левую половину лица. Поправляю задравшийся рукав и поднимаю воротник, чтобы спрятать шею, – так шрамов практически не видно, и я даже могу без содрогания смотреть на лицо в зеркале. Раньше я считала себя красивой, а сейчас стараюсь спрятаться за волосами и одеждой.

Услышав звук смывного бачка, бросаюсь к двери, пока та женщина не вышла. Я прилагаю максимум усилий к тому, чтобы не пересекаться с людьми. Нет, не страшно, если они будут пялиться на мои ожоги. Я избегаю людей как раз потому, что они этого не делают. Заметив меня, все стараются тут же отвести взгляд – не хотят показаться грубыми или невежливыми. А как бы хотелось, чтобы хоть раз кто-то посмотрел мне прямо в глаза! Уже и не помню, каково это. Горько признавать, но мне не хватает внимания, к которому в свое время я так привыкла.

Возвращаюсь к нашему столу – отец по-прежнему на месте. Вот досада! Я-то надеялась, пока буду в туалете, его куда-нибудь срочно вызовут. От мысли о том, насколько неприятно мне общество отца, становится грустно, и я хмурюсь. Однако тут мое внимание привлекает человек за соседним столиком. Учитывая, что люди избегают встречаться со мной взглядом, обычно я их не замечаю, а этот парень смотрит на меня в упор, и в глазах читается живой интерес.

В голове тут же проскакивает мысль: эх, встретился бы ты мне два года назад! Я часто так думаю, когда вижу привлекательных мужчин, а этот весьма хорош собой. Он не походит на типичных обитателей Голливуда, точно под копирку списанных с одного шаблона. Напротив, этот парень – их полная противоположность. У тех щетина всегда ровная, буквально выверенная по линеечке, а у него торчит клоками, словно он всю ночь работал и действительно не успел побриться. Волосы взъерошены, но ни следа геля: он не из тех, кто делает себе укладку а-ля «только что встал с постели». Темно-каштановые пряди беспорядочно падают на лоб. Можно подумать, он проспал важную встречу и так спешил, что даже не потрудился заглянуть в зеркало.

Такой неряшливый вид вроде бы должен отталкивать, однако в том и странность: судя по всему, ему абсолютно наплевать на свою внешность, и это делает его безумно привлекательным. Вполне возможно, сказываются побочки моей маниакальной чистоплотности. Вероятно, в глубине души мне ужасно хочется тоже на все плюнуть, и теперь я приняла чувство зависти за увлечение. Или вот еще один вариант: этот парень кажется мне симпатичным, потому что за последние два года он единственный, кто не отвел глаза, как только я заметила на себе его взгляд.

Приближаясь к его столику, я все никак не могу решить, что лучше: пройти быстрее, чтобы избавиться от его внимания, или, наоборот, замедлить шаг и насладиться им в полной мере. Подойдя ближе, я краем глаза замечаю какое-то движение, и внезапно мне становится некомфортно от его взгляда: чувствую, как краснею, по коже бегут мурашки. Опускаю голову, и волосы падают мне на лицо – всячески стараюсь закрыться от незнакомца. Не знаю, почему мне вдруг стало так неуютно. Всего пару минут назад я думала о том, как соскучилась по вниманию, а теперь, заполучив его, хочу одного – чтобы этот парень поскорее отвернулся.

Бросаю напоследок еще один взгляд. Он что, улыбается? Мне? Наверняка шрамы заметил – других объяснений быть не может.

Откуда вообще такие мысли! Я же никогда такой не была! Моя самооценка сгорела в том пожаре, и, как бы я ни старалась ее восстановить, сложно поверить, что хоть кто-то сочтет тебя привлекательной, когда сама на себя в зеркало взглянуть боишься.

– Никогда не надоедает, – заявляет отец, стоит мне присесть.

Поднимаю на него глаза – чуть не забыла, что он вообще здесь.

– Ты о чем?

Отец указывает вилкой в сторону официанта.

– О поклонниках. – Он продолжает с набитым ртом: – Так что ты хотела обсудить?

– С чего ты взял, что я хотела поговорить о чем-то конкретном?

Он обводит рукой стол:

– Ты позвала меня пообедать. Очевидно, собираешься сообщить нечто важное.