"Зарубежный детектив 2026-31". Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 43

Я вскочил на ноги и, не раздумывая, бросился вниз по лестнице. Заметив меня, отец и брат, как по команде, замолчали.

— Она вас услышит! — выкрикнул я.

Март 2001

Предсказание Марка сбылось с дьявольской точностью: десять месяцев спустя мы оказались на грани банкротства. Отец так и не решился мне рассказать, но в этом не было надобности: я и сам все видел. Рождество двухтысячного года выдалось невозможно жалким и тоскливым; долгожданный праздник, рождавший во мне предвкушение настоящего волшебства, обернулся худшей ночью в моей жизни — без подарков, зато в компании родственников со скорбными лицами. Отец снова работал в автомастерской, теперь обычным сотрудником на полставки. Билл сказал, что ему нужен кто-то сведущий в бизнесе, что клиенты спрашивают о бывшем владельце и продажи падают. Даже для одиннадцатилетнего мальчика было очевидно, что это такая же благотворительность, как и покупка мастерской. Отец принял предложение скрепя сердце; другого выхода не было. Марк все же добился своего и стал работать на заправке.

Наш финансовый крах приблизили два обстоятельства. Во-первых, мама подцепила инфекцию мочевыводящих путей, и отец не захотел отдавать ее в больницу. Кладовая превратилась в настоящую палату, набитую переносным оборудованием. Видеть маму присоединенной ко всем этим аппаратам, иссохшей, как осенний лист, было так больно, что я повадился запираться в ванной, чтобы вволю выплакаться. У мамы больше не было сил моргать, и она могла только слушать. Я чувствовал, что теряю ее, что она пропадает, как след от мелькнувшей на небе падающей звезды.

Окончательно семейный бюджет опустошил один ушлый доктор, обещавший больным БАС чудесное исцеление. Фамилия его была Шатлен, и я никогда не забуду проклятый день, когда этот трюкач появился в нашем доме. Мы втроем ужинали в кухне — с тех пор как мама слегла, никто не накрывал стол в гостиной, — когда раздался звонок. Отец сидел ближе всего к телефону и взял трубку. Пару секунд спустя, не сказав ни слова, он встал, поднялся на второй этаж и вернулся через пятнадцать минут с телефоном в одной руке и чековой книжкой в другой. «Мы так долго этого ждали», — сказал он со смесью радости и изумления.

Доктор Шатлен лечил травами и утверждал, что его метод дает удивительные результаты. Восемьдесят процентов выздоровевших, сказал отец, едва сдерживая слезы. Я тоже разревелся, потому что поверил: доктор Шатлен вернет мне мою маму, и она снова будет провожать меня в школу, печь свои фирменные оладьи и вязать перед телевизором. Я поверил, что в наш дом пришло чудо. Марк был куда сдержаннее. На следующий день на Гребне Ящера, ставшем для нас местом изречения горьких истин, он сказал, что этого Шатлена надо остерегаться, ведь вокруг полно обманщиков и шарлатанов, которые охотятся за людьми вроде нашего папы. За теми, кто хочет верить. Почему мой брат уродился таким пессимистом? Будь я на два-три года постарше, я бы понял.

Доктор Шатлен пришел к нам через несколько дней после звонка — почтенного вида человек лет шестидесяти, в круглых очках, с белоснежной бородой. Сначала он пожелал осмотреть пациентку, чтобы понять, принесет ли лечение плоды. Марка дома не было, а мы с отцом почтительно ждали вердикта эскулапа, осматривавшего маму так внимательно, будто рассчитывал поставить окончательный диагноз без всяких анализов. Врачи, которые наблюдали мою мать, были категорически против лечения неведомыми травами, но отец все равно решил попробовать. Что мы теряем, Джонни? Этот аргумент было невозможно опровергнуть.

Разумеется, доктор взялся лечить маму. Он делал ей один укол в день в течение двух месяцев. Я не знаю, сколько стоили инъекции, но деньги улетали с чудовищной скоростью.

Нам всем, включая больную, так хотелось верить в успех, что первое время мы и вправду замечали признаки улучшения. Мама, к моей радости, приободрилась. Иногда мне казалось, что она пошевелила пальцем. Я звал отца, мы садились у ее постели и как два дурака принимались ждать неизвестно чего.

Никаких улучшений, конечно, не наступило.

То ли мы угодили на удочку мошенника, то ли попали в двадцать процентов неудачников. Не знаю, да это и неважно. Через два месяца даже мой отец понял, что тратит деньги впустую.

Тридцать первое марта обещало стать выдающимся днем. Мы с моим новым приятелем Россом должны были пойти в гости к Мэгги Берк, смотреть кино с ней и ее подружками. Для меня в этом мероприятии не было ничего сверхъестественного, но Росс получил такое приглашение впервые и был в полном восторге. И даже меня заразил.

Я проснулся намного раньше, чем обычно. Миссис Пирсон еще не пришла, а папа и Марк спали. В другое утро я остался бы валяться в постели, но тогда мной овладела странная тревога.

Я решил приготовить себе завтрак, но сначала нужно было проведать маму — она иногда просыпалась рано. Я тихонько заглянул в ее комнату. Сквозь шторы на окнах пробивался тусклый свет, и я смог разглядеть, что глаза у мамы закрыты. И тут случилось нечто странное: каким-то непостижимым образом я понял, что она мертва. В воздухе что-то изменилось, словно затихло едва уловимое биение жизни. Дело было не в том, что я не слышал звуков дыхания, не в искривленном болезненной гримасой рте, не в темных пятнах на лице и не в едком запахе мочи. Все это я осознал лишь через несколько мгновений. Сначала я ощутил отсутствие жизни. Пустоту. Близость бездны. Я зажал себе рот рукой. Я все понял. Увидел то, чего не замечал раньше. Я протянул руку, робко, будто собирался коснуться опасного животного. Я боялся взять мамину кисть, которая торчала из-под простыни, похожая на мертвого белого паука.

Я заорал так, что задрожали стены, сполз на пол, дрожа и рыдая. Потом на лестнице послышались торопливые шаги, и я выбежал им навстречу. Отец спускался вниз босой, расхристанный, на ходу застегивая рубашку.

— Ты почему не спишь, Джонни?! Где миссис?…

В тот же миг открылась входная дверь, и в дом вошла миссис Пирсон. В одной руке у нее была сумка, в другой ключи. Книга, которую она несла под мышкой, упала на пол.

— Мама, — наконец выговорил я сквозь рыдания.

Отец бросился ко мне и прижал к себе так крепко, что едва не задушил.

Полиция и скорая приехали быстро. Тот день почти стерся у меня из памяти, а то, что я запомнил, было слишком похоже на сон.

Я никогда не винил отца за то, что он сделал той ночью. Дело было не только в отчаянном положении, в которое нас загнала мамина болезнь; ее нельзя было вылечить, ей становилось хуже день ото дня, и она совершенно утратила волю к жизни. Мама угасала, медленно и необратимо. Как описать ее страдания? Если существует высшая сила, которая посылает нам испытания, чтобы научить уж не знаю чему, именно она заставила моего отца прижать к лицу матери подушку. Человеческой воли на это не хватит; на такое способно только высшее милосердие. Моя мать была счастливой женщиной, ведь отец любил ее всем сердцем до самого последнего дня.

УСТАЛА БАС

Он рассчитал все идеально. Почти идеально. Миссис Пирсон придет к семи, войдет в мамину комнату и увидит, что больная спокойно умерла во сне. Тогда она разбудит родственников и сообщит им печальную новость. Принимая во внимание состояние моей матери, ни один врач ничего не заподозрит и не потребует вскрытия. «Скончалась от естественных причин». И дело с концом.

Но кое-что пошло не так. Во-первых, — и это было еще полбеды — я проснулся намного раньше обычного и спустился вниз. Почему? Я до сих пор задаю себе этот вопрос и не нахожу ответа. То, что маму нашел я, а не миссис Пирсон, ровным счетом ничего не изменило, но, будь на то воля отца, он ни за что этого не допустил бы.

Во-вторых, — и это было роковой ошибкой отца — он не учел, что на лице у мамы проступят темные пятна.

К тому времени Харрисон был шерифом уже несколько лет, но тогда он пришел к нам не только как полицейский, но и как друг. Он приходил несколько раз, как и его помощник Дин Тимберт. В первые дни после маминой смерти творилось очень много странного с точки зрения одиннадцатилетнего мальчишки, но сильнее всего меня изумляла бесконечная вереница полицейских и врачей — судмедэкспертов, как я понял позже. Когда я увидел свою мать мертвой, в душе у меня образовалась черная дыра, которая не затянулась до сих пор, но вместе с тем я испытал невероятное облегчение, которого и не думал стыдиться, ведь в нем не было ни капли эгоизма.