Прапорщик 1914: Февраль (СИ), стр. 12

— А по бумагам у вас что?

— По бумагам у меня полк.

На плацу в это время занималась одиннадцатая рота.

Занималась без винтовок: винтовки в этот час были у учебной команды, и ротный вёл строевое учение — повороты, ружейные приёмы без ружья и хождение в ногу по кругу.

Человек показывает, как он берёт на плечо то, чего у него нет; сосед повторяет за ним; ротный поправляет угол локтя.

— Стрелять они когда учатся?

— Нынешний набор выводили два раза. Оба раза — по три патрона.

— Шесть патронов за четыре месяца.

— Шесть. Это не норма, Николай Петрович. Это сколько выдали. Я в округ писал трижды.

Он не прибавил, что ему ответили, и я не спросил.

Цейхгауз помещался в подвале углового корпуса, и вход в него был с торца, под лестницей, так что мимо двери шёл весь батальон.

Внутри пахло ружейным маслом и мокрым деревом.

Трёхлинейных винтовок было триста сорок две. Берданок — девятьсот шестьдесят, и к ним патронов по счёту, который Рожнов назвал негромко и который я записывать не стал.

— На девять тысяч семьсот, — сказал я.

— Учат по очереди. На роту выдаётся десять винтовок на час с четвертью, и за этот час человек берёт её в руки один раз. Караулы ходят с берданками. — Рожнов постучал костяшкой по косяку. — Замок вот этот я менял в ноябре.

— А ключей от него сколько?

— Два. Оба у меня.

Смены у этой двери нет. Есть один человек и его карман.

Списков он мне дать не мог и оттого дал другое: вечером сам принёс приходо-расходные книги по приварочному и провиантскому довольствию.

Я взял их, стараясь не показать, сколько это для меня значит.

Четвёртого февраля я приписал к своему листу шестую графу: гарнизон. Против неё поставил прочерк и подчеркнул, что заглядывать сюда, покуда не будет настоящих листов, нельзя, а прикидка хуже прочерка.

Настоящие листы лежали теперь передо мной на столе командира батальона.

Хлеб в батальон шёл не через управу и не через полицейские участки. Он шёл по интендантскому наряду, из окружного магазина, своим транспортом, и приходил в те же сутки, на которые был выписан: в январе из тридцати одних суток недоставка случилась четыре раза, и все четыре по метели.

У Копылова в январе было девять пустых суток подряд из тридцати одних, и это на одну печь.

Рука шла ровно, покуда я переписывал числа. На третьем столбце я поставил кляксу, чего со мной не бывает, и промокнул её рукавом, а не пресс-папье, которое стояло тут же.

— Вы, я вижу, что-то нашли.

— Нашёл, Яков Арсеньевич. Ваши люди ходят по городу в увольнение?

— По воскресеньям и по надобности.

— Стало быть, они видят хвост у булочной и знают, что у них хлеб был утром.

Рожнов долго молчал, а потом сделал то, чего я от него не ждал: пододвинул книгу обратно к себе и переложил обложкой вниз.

— Про это я думал. И думать про это мне не по чину.

Шестую строку я предъявил Рожнову в тот же вечер, целиком, как она была написана: оружие употребляется только по письменному приказу за подписью, в котором сказано, кто приказывает, кому, что сделать, по какому адресу и к какому часу; исполнение свидетельствуют двое, названные в том же приказе поимённо; приказ без адреса, без часа или без свидетелей не исполняется.

Он прочёл, вернул лист и сказал одно слово:

— Нет, не пойдёт.

— Это отчего же нет?

— Оттого, что мне через неделю прикажут выслать роту на завод, и приказ придёт по телефону, и в нём не будет ни адреса, ни часа. И я её вышлю. — Он придвинул лист ко мне ребром, не глядя. — А ваша бумага останется, и по ней выйдет, что я приказ исполнил незаконно. Мне довольно того, что я его исполню.

Он был совершенно прав, и возразить мне было нечем, кроме того, что в этом и вся беда, — а этого я говорить не стал.

Про кухню и цейхгауз он тогда же прибавил, что об этом можно думать, потому что оружия там не употребляют, а имущество считают.

Так шесть строк съёжились до трёх дежурств ещё до того, как я предложил их кому-нибудь.

Костюченко пришёл на другой день сам, и пришёл не ко мне, а к Рожнову, и это было правильно.

Я сидел в ротной канцелярии на подоконнике, потому что стульев было два и оба заняты. За окном на плацу считали в ногу, и счёт был слышен через раму, а на подоконнике лежала наледь с той стороны, которую не отскабливали с Рождества.

— Ваше высокоблагородие, я по кухне и по цейхгаузу.

— Говори, что там у тебя.

— Лист с порядком раздачи висит один, а раздают по другому. Третий месяц. Пусть с вечера вешают тот, по какому раздают.

Рожнов провёл ногтем по краю нагрудного кармана.

— Это первое. Второе?

— У цейхгауза при выдаче один человек и две руки. Пусть будет двое, и второй с роты.

— Комитета не будет. — Рожнов не поднял глаз от стола.

— Я про комитет не говорил.

— Ты про него не говорил. Он из этого сам выйдет. Я в пятом году видел, как выходит.

Костюченко достал из-за обшлага сложенную вчетверо бумажку, посмотрел в неё и убрал, не прочитав.

— В пятом году я был на заводе подручным. Тоже видел.

Он говорил, стоя вполоборота, и правую руку держал у бедра, ладонью назад.

Позже я узнал от Рожнова, что Костюченко два года был на фронте, вышел по ранению в шестнадцатом и попал сюда на поправку, да так и остался: в маршевую роту его не берут по руке, а списать вчистую не за что.

Он этого мне не сказал ни в тот день, ни после.

Сказал он другое, уже во дворе, когда мы вышли и Рожнов ушёл вперёд.

— Ваше высокоблагородие. Вы при комиссии. Освидетельствование мне назначали дважды, и оба раза писали: к строевой негоден, к нестроевой годен.

— И чего ты хочешь?

— Третьего освидетельствования. С маршевой ротой уйти.

Я поглядел на его руку, которую он держал у бедра ладонью назад, и на плечо, из которого доставали осколок.

— Тебя не пропустят.

— Знаю, что не пропустят. Я и не прошу вас хлопотать. Я прошу вас не хлопотать за меня в обратную сторону, ежели вас спросят.

Вот этого я не ожидал вовсе и переспросил.

— Меня тут держат за то, что я нужен, — сказал Костюченко. — Оттого и не пропускают. Ежели вы напишете, что я тут нужен, меня не пропустят и в четвёртый раз.

Когда мы вернулись в ротную канцелярию, Рожнов ждал у стола, пока Костюченко договорит.

— Ты вот что скажи. — Рожнов растопырил пальцы на столе и упёрся. — Поставлю я к двери двоих. Через месяц придёт человек и спросит: отчего двое у цейхгауза, а у денежного ящика один? Через два месяца спросят: отчего от роты ставят к двери, а ротного не ставят? Ты этого человека знаешь?

— Знаю я таких.

— И что ты ему ответишь?

— Отвечу, что к денежному ящику я не просился.

— А он тебя не спросит. Он тебя мимо пройдёт.

Костюченко на это не ответил.

Я слез с подоконника.

— Павел Ефимович. Ты чего хочешь: чтобы у двери стояли двое или чтобы рота знала, кто у двери стоял?

Он ответил не сразу.

— Второго и хочу.

— Тогда пары тебе мало. Тебе нужен приказ по батальону. Он и так пишется каждый день, его подписывает командир, и его читают перед строем.

Рожнов положил свои листы на стол и придвинул к себе чернильницу.

— Это каких же дежурств.

— Кухня, цейхгауз и ночная смена у ворот. Больше пока незачем.

— А отчего не по всем?

— Оттого, что по всем вы не удержите, и через неделю приказ станет враньём.

Он посмотрел на Костюченко, потом опять на меня, и заговорил медленно, как человек, подбирающий формулу, которой будет отбиваться полгода.

— Пишу так. Второй ответственный при приёме и выдаче казённого имущества. Рота никого не выбирает. Назначаю я, поимённо, и снимаю тоже я.

— На это согласен.

— Ты погоди соглашаться. Ты подумай, что с тобою будет, когда назначенный тобою прапорщик прошляпит, а спросят с тебя перед ротой, отчего ты за него стоял.