Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 91

– Я сам, ваше высокоблагородие.

– На каком основании?

– На объёме работы, – объяснил я. – Первый затвор уже существует. Но один действующий образец – ещё не оружие для армии. Нужны патрон, повторяемый чертёж, калибры, оснастка, испытания и производство, которое сможет сделать не один затвор, а тысячи одинаковых.

– И всё это, по‑вашему, займёт именно одиннадцать лет? – уточнил полковник.

– Одиннадцать лет нужны не для изготовления ружья, а для появления его в войсках, – ответил я. – Сам образец можно довести гораздо раньше.

Полковник положил ладонь на обложку тетради и придвинул её ко мне.

– Разделите срок.

Я открыл последнюю страницу и указал на чистое поле под записью.

– Первый год – патрон, повторный образец и испытания на прочность, грязь и износ, – начал я. – За второй год система должна встать на завод хотя бы малой партией. Иначе дальше считать бессмысленно. Третий и четвёртый годы – войсковая проба и исправление того, чего мастерская не обнаружит. Остальное время уйдёт на станки, выпуск патронов, обучение мастеров и перевооружение частей. Последний год я оставил в запасе: без задержек не бывает ни одного большого дела.

Полковник несколько секунд смотрел на мою руку, лежавшую рядом с тетрадью:

– Выходит, десять лет работы и один год запаса?

– Да, ваше высокоблагородие, – подтвердил я. – За десять можно успеть, если второй год система встретит уже на заводе. Одиннадцатый нужен на то, чего сейчас ещё нельзя предусмотреть.

– Почему не оставить два или три года? – спросил полковник.

– Потому что запас легко превращается в разрешение опаздывать, – ответил я. – Один год покрывает ошибку. Три года начинают её оправдывать.

Полковник раскрыл рапорт Аверкиева и нашёл помету у нижнего края листа.

– Но вы не знаете ни будущей производительности завода, ни числа ружей, которые потребуется переделать, – заметил он. – Как можно назначать срок без этих сведений?

– Окончательный срок – нельзя, – согласился я. – Поэтому одиннадцать лет пока не обещание казне, а предел для меня. Когда узнаю число ружей, выпуск станков и возможности патронного производства, разложу его уже не по годам, а по партиям. Тогда будет видно, где не хватает людей, где железа, а где времени.

– А если расчёт покажет, что одиннадцати лет недостаточно? – спросил полковник.

– Тогда придётся менять не срок, а способ работы, – для меня это было очевидно. – Делить производство между заводами, упрощать детали, переделывать существующие ружья вместо изготовления новых. Сдвинуть число на бумаге легче всего. Только солдату от этого нового оружия не прибавится.

Русско‑турецкая война была впереди, и времени на перевооружение оставалось не так уж много. Насколько я помнил по урокам истории, на Балканах уже вспыхивали восстания против турецкого гнёта. Но говорить полковнику о будущем противостоянии двух держав я не собирался.

Полковник задумчиво закрыл рапорт:

– Теперь ваши намерения несколько понятнее. Хотя записывать сроки подобного дела, не имея ни положения, ни поручения, всё равно необычно.

– Поручение дало бы мне право распоряжаться чужой работой, – ответил я. – Такого права у меня нет. Но назначить срок собственной работе я могу и без чина. Иначе через одиннадцать лет всегда получится сказать, что я ещё только собирался начать.

– С вас, полагаю, уже есть за что спрашивать, – заметил полковник.

– Есть, ваше высокоблагородие, – согласился я. – Поэтому я и записываю сроки. Чтобы было видно не только что обещал, но и когда должен был сделать.

Полковник ничего не ответил. Он сделал несколько записей, сложил листы в папку и положил сверху мою тетрадь:

– Тетрадь останется при деле.

– Тогда прошу пересчитать листы, отметить последнюю запись и опечатать её при мне, – сказал я.

Полковник снова поднял глаза:

– Опасаетесь, что в ней появится что‑нибудь новое?

– Пока меня допрашивают по написанному, должно быть точно известно, что именно в ней находилось при изъятии, – ответил я. – Это защитит не только меня, но и следствие.

Полковник помолчал, затем повернулся к Аверкиеву:

– Пересчитать страницы, описание внести в протокол, тетрадь прошнуровать и опечатать.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – ответил Аверкиев.

Только после этого полковник убрал руку с тетради.

Я посмотрел на знакомую обложку. Терять записи было неприятно, особенно учитывая, сколько времени пришлось потратить на испытания и расчёты. Но все основные результаты я и без того помнил, как и задачи, записанные на последних страницах. Размеры можно восстановить, испытания повторить, а новые записи завести в другой тетради. Забрали у меня бумагу, а не знания. Главное, чтобы до завершения разбирательства с ней ничего не случилось.

– Понял, ваше высокоблагородие, – кивнул я.

Полковник кивнул и позвонил в небольшой колокольчик на краю стола. Через несколько секунд дверь открылась, и в кабинет заглянул дежурный.

– Курбатова обратно. Сегодня больше вопросов не будет.

Я поднялся, поправил рубаху и направился к выходу. Уже у двери услышал, как полковник обратился к Аверкиеву:

– Рапорт ваш пока оставьте у меня, штабс‑ротмистр. И распорядитесь, чтобы тульские сведения о приёмке стволов затребовали полностью, вместе с заводскими книгами.

Аверкиев подтвердил приказ, а я вышел вслед за дежурным. Похоже, к девятнадцати строкам Мокея здесь собирались вернуться ещё не раз.

Обратно меня отвели в ту же камеру. Дежурный дождался, пока я войду, после чего закрыл дверь и повернул ключ в замке. В коридоре послышались удаляющиеся шаги, а вскоре всё стихло.

Обстановка здесь была незатейливой: деревянный топчан, небольшое оконце под потолком да ведро в углу. Из мебели больше ничего не имелось. Зато было сухо и относительно тепло, а после двух суток в санях и ночи в поезде этого вполне хватало.

Я сел на топчан и принялся подводить итоги дня. С девятнадцатью строками Мокея удалось разобраться хотя бы частично. Я признал, что прежний Ванька таскал детали с завода, и согласился возместить их стоимость. Оставалось дождаться оценки и выяснить, каким образом всё это оформят. Главное, теперь книжку собирались проверять целиком, включая записи о Ковригине. А это уже кое‑что.

С тетрадью получилось хуже. Полковник оставил её при деле, и когда она снова окажется у меня, неизвестно. Впрочем, ничего незаменимого там не было. При необходимости заведу новую.

Куда больше беспокоило другое. Мой затвор сейчас проходил испытания в Петербурге, причём без моего участия. С самим механизмом особых проблем я не ожидал. В Туле его проверяли достаточно тщательно, а выявленные недостатки удалось исправить. Но затвор был только частью системы, и для нормальной работы ему требовались подходящие гильзы. Вместе с образцом отправили тульский запас, которого для полных испытаний заведомо не хватало. Следовательно, рано или поздно местным мастерам придётся изготавливать новые. А вот сумеют ли они правильно подготовить латунь, особенно возле донца, я понятия не имел. Дело вроде бы нехитрое, но и Захар не сразу пришёл к нужному способу отжига. Достаточно было изменить порядок работы, и вместо исправной гильзы получалась совершенно непригодная вещь. Причём внешне разницу до выстрела можно было и не заметить.

Я прикинул, сколько патронов уже могла израсходовать комиссия, но без сведений о ходе испытаний получались одни догадки. Значит, оставалось дождаться результатов. Если возникнут сложности, придётся разбираться на месте, конечно, если меня вообще допустят к оружию. На этом сегодняшние дела можно было считать законченными. Полковник получил ответы, необходимые бумаги оформлялись, а на испытания я пока повлиять всё равно не мог.

Я подумал о Дуне и Пелагее. Наверняка волнуются, не зная, как у меня здесь идут дела. Почему‑то вспомнилась и Лиза – как она взялась подготовить письмо о моей системе. Вот бы поскорее передать ей результаты петербургских испытаний. Если всё пройдёт хорошо, будет о чём написать.