Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 89
Полковник ещё раз просмотрел выписку. Затем взял из папки другой лист, нашёл несколько номеров и положил бумаги рядом.
– Значит, вы предлагаете следствию проверять документ, который прямо указывает и на ваши хищения? – уточнил полковник.
– Я предлагаю не выбирать из него только удобные строки, – я смотрел ему прямо в глаза. – Если запись подтверждается книгой, клеймом и самой вещью, её надо принимать. Если не подтверждается – отбрасывать. Кто в ней записан, я или Ковригин, для проверки значения не имеет.
– Вас не беспокоит, что такой порядок приведёт к ответственности и для вас? – спросил полковник.
– Беспокоит, ваше высокоблагородие, – признал я. – Но детали я действительно брал. Оттого, что Мокеева книжка слаба как доказательство, они казёнными быть не перестали.
Полковник взялся за перо, однако я ещё не закончил.
– Пусть на заводе определят стоимость тех деталей, – добавил я. – По казённой оценке, а не по цене, за которую Мокей их потом продавал. Я всё возмещу. Прошу это записать.
– Возмещение не отменяет ответственности, – предупредил полковник.
– Не должно отменять, – ответил я. – Я не откупиться хочу. Чужое взял – стоимость обязан вернуть.
– Из каких средств? – спросил полковник.
– Сначала из моего жалованья у Голутвина, – объяснил я. – Если систему примут и начнут платить за затворы, остальное можно удерживать оттуда.
– Насколько мне известно, заказа на вашу систему ещё нет, – заметил полковник. – Следовательно, нет и платы за затворы.
– Жалованье уже есть, ваше высокоблагородие, – ответил я. – Оно не зависит от решения Петербурга. Плата за затворы только позволит рассчитаться быстрее, если появится. Я не обещаю казне денег, которых ещё не заработал. Я прошу записать долг и начать удержание с того, что получаю сейчас.
Полковник несколько секунд смотрел на меня:
– Вы понимаете, что собственными руками укрепляете дело против себя?
– За взятую мелочь я отвечу, – я кивнул на выписку. – Но если проверите остальные записи так же тщательно, объясняться придётся уже тем, кто вывозил стволы.
Полковник опустил глаза и начал писать. Я заметил, что на этот раз он записал мой ответ полностью.
Затем полковник посмотрел на меня, потом на Аверкиева, но пока ничего не спросил. Я прекрасно понимал, что одним обещанием возместить стоимость деталей дело не закроешь. За кражу казённого имущества вполне могли наказать независимо от того, вернул человек деньги или нет. Однако теперь хотя бы появлялась возможность разобраться с самим долгом. Его можно оценить, записать и постепенно выплатить.
Мокей почти полгода держал меня за горло своими девятнадцатью строками. Теперь же я сам признал их перед жандармским полковником. Скрывать больше было нечего, а вот у Ковригина положение получалось совсем другое. Его записи из книжки никуда не исчезли, и проверить их было куда важнее, чем выяснять стоимость нескольких винтов.
– Скажите, Курбатов, – вновь заговорил полковник, – кто подсказал вам подобный способ отвечать на вопросы?
– Никто, ваше высокоблагородие, – ответил я.
– Сами придумали? – приподнял он бровь.
– Да. Я ещё в дороге об этом думал. Записи‑то существуют, от них никуда не денешься. А вот проверить их всё равно придётся.
Полковник медленно откинулся на спинку стула и повернулся к стоявшему у двери офицеру:
– Он всегда так, штабс‑ротмистр?
Аверкиев выпрямился, хотя до этого и без того стоял совершенно прямо:
– В Туле было то же самое, ваше высокоблагородие. Сказал, что тетрадь сам писал и больше никто не видел. Ящик был заперт, ключ находился при нём. Иных обстоятельств я не установил.
– А люди, которые могли бы подтвердить его слова?
– Не допрашивались. Оснований указывать их в рапорте не имелось.
Полковник немного помолчал:
– Значит, и здесь он предпочитает сам сообщать то, о чём его ещё не успели спросить.
Аверкиев не ответил. Да его, собственно, ни о чём больше и не спрашивали. Полковник вновь придвинул к себе выписку и несколько минут работал с бумагами. Сначала он сделал пометку на полях, затем взял чистый лист и написал несколько строк. Я не пытался разглядеть написанное, хотя очень хотелось понять, каким образом мои ответы теперь будут выглядеть в официальном деле. Наконец он отложил перо.
– Ваше признание внесут в протокол, – сказал полковник. – Заводские номера проверят по приёмным, браковочным и отпускным книгам. Стоимость взятых вами деталей определит завод; после этого решат, в каком порядке её взыскивать.
– Порядок понятен, ваше высокоблагородие, – ответил я.
Полковник собрал листы в одну стопку, но выписку из Мокеевой книжки оставил отдельно.
– И ещё одно, Курбатов, – продолжил полковник. – Следствию уже известны некоторые обстоятельства деятельности Ковригина. Но ваши показания против него не уменьшат вашей собственной вины.
– Я и не прошу уменьшать, – кивнул я. – Моё пусть останется моим, Ковригиново – Ковригиновым. Смешивать их не надо ни в одну сторону. Только об этом и прошу.
Полковник коротко кивнул и посмотрел на Аверкиева:
– До вечера оставить Курбатова при канцелярии под надзором. Потом я продолжу допрос.
– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – отчеканил Аверкиев.
Штабс‑ротмистр открыл дверь и велел позвать сопровождающего. Я поднялся со стула.
Перед выходом ещё раз посмотрел на стол. Выписка из Мокеевой книжки лежала рядом с моими показаниями. Полковник уже сравнивал записи и на меня больше не смотрел.
Девятнадцать строк вели ко мне. Я признал их и за своё отвечу. Но дальше в книжке шли казённые стволы, заводские номера, даты списания и покупатели. За каждой такой записью стояли люди, которым тоже придётся объяснить, что они брали, кому передавали и сколько получали.
Я вышел в коридор. Вечером допрос продолжится, и вопросов ко мне ещё хватало.
Но теперь я ждал этого разговора. Хотелось узнать, до какой строки они успеют дойти.
Друзья, поддержите Ваню лайком и комментарием! Сейчас он на распутье: с одной стороны – обвинение в краже казённой мелочёвки, с другой – заинтересовавшая Петербург оружейная система, способная перевооружить русскую армию и спасти тысячи солдатских жизней. Очевидно, что в итоге перевесит, правда же?)
Глава 1.2
За мной пришли ближе к вечеру. К этому времени за окном уже стемнело, хотя, по моим прикидкам, было не больше пяти часов. Я как раз доел выданный обед – сытные щи с мясом и кашу – и собирался немного отдохнуть, когда дверь открылась.
– Поднимайся, Курбатов, – велел дежурный жандарм с порога.
Меня снова провели знакомым коридором. В канцелярии стало заметно тише, часть писарей уже разошлась, а оставшиеся работали при лампах. Аверкиев ожидал возле кабинета полковника. Увидев нас, он открыл дверь и пропустил меня вперёд.
В кабинете полковника почти ничего не изменилось. Разве что на столе теперь горела лампа, а рядом с чернильницей лежала моя тетрадь. Узнал я её сразу, по потёртой обложке и небольшому пятну на нижнем углу, которое появилось ещё во время первых испытаний затвора.
– Проходите, Курбатов, – сказал полковник, не поднимая головы. – Садитесь. Теперь поговорим о ваших записях.
Я занял тот же стул, что и утром. Аверкиев остался возле двери, полковник же перелистнул несколько страниц.
– Пружина, проверка усилия, замечания по работе механизма, – прочитал он, пробежав глазами записи. – Тридцать выстрелов, результаты испытаний… Всё это комиссия уже изучает, насколько я понимаю.
Он перевернул ещё несколько листов, почти не задерживаясь на таблицах. Я заметил, что страницы с размерами и результатами испытаний его совершенно не интересовали. Зато, добравшись до конца тетради, он остановился.