Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 87

Дуня по‑прежнему стояла возле печи, прижимая к себе школьную сумку. Девочка переводила взгляд с меня на бабку, затем на дверь, за которой ожидали жандармы. Судя по всему, она ещё надеялась, что взрослые сейчас во всём разберутся и незваные гости уйдут.

Пелагея положила в узелок несколько кусков хлеба, затянула тесёмку и протянула его мне:

– Хлеб в узле сверху, Ваня. Сперва его ешь, а то зачерствеет.

– Хорошо, бабуль, – ответил я, принимая свёрток.

Она кивнула и отошла к столу, на котором ещё совсем недавно лежала моя тетрадь. Я машинально сунул руку во внутренний карман. Я достал ключ и повертел его между пальцами. Ящик остался в мастерской, и замок на нём был цел. Ключ по‑прежнему годился – только больше не означал, что без меня туда никто не войдёт.

– Дуня, подойди‑ка сюда.

Девочка приблизилась, не выпуская сумки из рук.

– Возьми. – Я протянул ей ключ. – Утром сходишь к Афанасию Петровичу. Ключ покажешь – он узнает и поймёт, что тебя послал я. Скажешь: пусть поставит на ящик новый замок и без меня его больше не открывает.

– Ключ ему отдать? – спросила Дуня.

– Нет. Только покажи и принеси обратно. Теперь повтори всё.

– Показать Афанасию Петровичу ключ, велеть сменить замок и без тебя ящик не открывать.

– Вот и правильно. Ключ пока у себя оставь.

Она зажала его в кулаке, а сумку переложила в другую руку. Теперь у неё было сразу два дела – завтрашнее ученье и моё поручение, – и, похоже, оба она считала одинаково важными.

Я достал оставшиеся деньги и отсчитал рубль:

– Возьми, бабуль, – сказал я, кладя монету перед Пелагеей. – На муку и дрова. Неизвестно, сколько меня не будет. Если не хватит – к Афанасию Петровичу сходи, попроси в долг, в счёт моего жалованья. Он не откажет. Вернусь – рассчитаюсь.

– А сам с чем поедешь? – спросила Пелагея.

– Шестьдесят две копейки оставил. Везут меня за казённый счёт, но ехать совсем без денег глупо.

Пелагея хотела возразить, однако посмотрела на Дуню и накрыла рубль ладонью:

– Ладно. Только возвращайся.

– Вернусь, – ответил я.

Я ещё раз оглядел комнату. За последние месяцы мой угол успел превратиться в настоящую мастерскую, да и сам дом теперь выглядел иначе. Впервые за два года за ним не числилось долгов, а у Пелагеи с Дуней появился хотя бы небольшой запас денег.

За воротами нас ожидали двое саней. Штабс‑ротмистр направился к первым, а мне указали на вторые. Я забрался внутрь и устроился между двумя жандармами, которые уселись по бокам. Узелок с вещами пришлось положить на колени, поскольку другого свободного места не нашлось.

Один из сопровождающих поправил шинель, второй проверил, хорошо ли закрыт дорожный полог. Ни тот ни другой разговаривать со мной не собирались.

Вскоре сани тронулись. Я успел ещё раз посмотреть на знакомые улицы Заречья, после чего мы свернули и направились к выезду из города.

Следующие двое суток прошли в дороге. Лошадей меняли на почтовых станциях, там же удавалось размять ноги, поесть и немного отдохнуть. Штабс‑ротмистр держался отдельно, обычно занимаясь бумагами или переговариваясь со станционными служащими. Жандармы не позволяли мне отходить от саней без сопровождения, но в остальном особых неудобств не доставляли.

На первой же остановке я развязал узелок и, вспомнив наставление Пелагеи, отломил кусок и принялся есть. Остальное убрал обратно, стараясь не рассыпать крошки. Неизвестно, когда ещё представится возможность нормально пообедать, а тратить деньги на станционную еду я пока не собирался.

Впрочем, на кормёжке государева арестанта, похоже, экономить никто не планировал. По крайней мере, горячую пищу мне предлагали вместе с остальными. Я не отказывался, а бабкин хлеб продолжал понемногу доедать на остановках. К исходу второго дня от него почти ничего не осталось.

На последней станции перед Москвой нам пришлось задержаться дольше обычного. Пока готовили свежих лошадей, штабс‑ротмистр устроился за столом в станционной комнате и принялся заполнять очередную бумагу. Я стоял неподалёку, дожидаясь, когда сопровождающие закончат свои дела.

Смотритель подошёл к столу и что‑то спросил. Офицер даже не поднял головы.

– Штабс‑ротмистр Аверкиев. Сопровождаю. Один, по предписанию.

Смотритель кивнул и внёс запись в свою книгу. А я наконец узнал фамилию человека, по распоряжению которого меня везли через половину России.

Аверкиев закончил с бумагами, проверил поставленную отметку и поднялся. На этом задержка закончилась.

В Москву мы добрались уже затемно. Город рассматривать не пришлось: нас доставили прямо к вокзалу Николаевской железной дороги. Здесь жандармы впервые за двое суток заметно оживились. Один остался возле меня, второй отправился вместе с Аверкиевым оформлять какие‑то бумаги.

Я тем временем наблюдал за вокзальной суетой. Люди тащили чемоданы и узлы, носильщики перекликались между собой, где‑то хлопали двери. Среди всего этого шума особенно непривычно выглядел паровоз, стоявший у платформы.

За прежнюю жизнь я немало поездил по железным дорогам, однако подобные машины видел разве что в музеях. Теперь одна из них должна была доставить меня в Петербург. Правда, разглядывать устройство локомотива никто не позволил, да и времени на это не было.

В вагоне мне отвели место у окна. Жандармы устроились неподалёку, а Аверкиев неожиданно сел напротив. Он положил на колени кожаную папку с бумагами и только после этого снял перчатки.

Я некоторое время наблюдал за ним, прикидывая, насколько разумно вообще заводить разговор. Затем всё‑таки решился:

– Что в бумаге про меня написано, ваше благородие?

Аверкиев посмотрел на меня:

– То, что я видел. Чего не видел, того там нет.

Ответ был вполне в его духе, но хотелось услышать немного больше.

– А видели вы что?

– Ящик. Тетрадь. Ваш ответ. Больше ничего.

Он закрыл папку, давая понять, что разговор окончен. Я отвернулся к окну, но теперь уже с несколько большим спокойствием. Выходило, что мои слова в Туле не пропали даром. Я сказал, что тетрадь написал сам и никто другой её не видел. Аверкиев обнаружил её в запертом ящике и, судя по ответу, именно это и занёс в рапорт.

Значит, Голутвин, Лиза и Захар пока не под следствием. Ни одного из них жандарм не видел за работой над моими записями, а придумывать лишнего, похоже, не собирался. Это было неплохо, однако собственное положение от того проще не становилось.

Я мысленно перебрал всё, что теперь могло оказаться на столе у петербургского начальства. С одной стороны, затвор уже отправили на полные испытания, а в журнале комиссии имелась запись о системе мастера Ивана Тимофеевича Курбатова. Моё имя стояло там не по чьей‑то милости. За ним были проведённые испытания, результаты стрельбы и люди, которые всё это видели. Кроме того, оставалось письмо в «Оружейный сборник», отправленное за моей подписью.

С другой стороны, у жандармов находилась тетрадь с записями, которые семнадцатилетнему замочному мастеру объяснить будет непросто. И ещё имелась книжка Мокея с девятнадцатью строками. Вот она беспокоила меня куда больше.

Прежний Ванька действительно таскал с завода мелкие детали и получал за них хлеб. Отрицать это не имело смысла. Книжку можно было сверить с заводскими записями, проверить недостачу, опросить людей. Рано или поздно правда всё равно обнаружится. А спорить с тем, что можно проверить, ничуть не разумнее, чем доказывать, будто разорванный ствол остался целым. Следовательно, отпираться я не собирался. Если спросят о девятнадцати строках, отвечу прямо: было. Но и позволять использовать эту книжку исключительно против меня не следовало. Ведь помимо украденной мелочи там значились совсем другие вещи, связанные с Ковригиным. Если признать записи недостоверными ради того, чтобы выгородить мальчишку, вместе с ними под сомнение попадёт и всё остальное. Нет уж. Пускай проверяют целиком, от первой строки до последней. И мою мелочь, и казённое железо, прошедшее через руки приёмщика. С этим я хотя бы понимал, что делать.