Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 71

Генерал ещё несколько секунд смотрел на меня, затем положил моё показание сразу под своим письмом.

— Разумно, — сказал генерал.

Он взял перо и подписался. Внизу появилась строка:

«Генералъ-маіоръ въ отставкѣ П. Ладыгинъ».

Генерал промокнул подпись, сложил все листы в одну пачку и позвал денщика.

— Отвезёшь нарочным, — распорядился генерал. — Сегодня же. Из рук не выпускать.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — ответил денщик.

Я проводил глазами пакет. Теперь это было не слово семнадцатилетнего подручного против заводского приёмщика. Это был вопрос, поставленный числами, клеймами и тремя подписями. И заводским книгам предстояло на него ответить.

Вечером Пелагея поставила передо мной миску и задержала на мне взгляд.

— Завтра заговенье, — сказала Пелагея. — В церковь соберёшься — к обедне не опоздай.

— Не опоздаю, — ответил я.

Пелагея отвернулась к печи. Я подождал, пока она занялась ухватом, и приподнял неплотную половицу. Под ней, завёрнутые в тряпицу, лежали два обломка металла и сложенный вчетверо лист. Первым на нём стояло слово: «Господину…»

Когда-то я остановился, потому что не знал, кому писать. Сегодня письмо уже ушло из Тулы за подписью генерала. Старый лист больше не был нужен.

Я положил его обратно и задержал взгляд на обломках. Вот как раз их время ещё не пришло.

Интерлюдия. Петербург

В среду утром полковник снова сидел в кабинете военного министра. Перед начальником управления лежали три папки. Вчера здесь утвердили окончательный образец скорострельного капсюльного ружья системы Терри с тульской переделкой Нормана. Саму систему одобрили ещё летом, теперь дошли до окончательного образца. Под журналом комиссии стояла и подпись полковника, а сегодня обсуждали другое: сметы на переделку, доклад о пробах игольчатого ружья Карле, маршрут комиссии. Сестрорецк, Москва, Тула.

Министр листал бумаги медленно, но чем дальше, тем сильнее хмурился.

— Сколько на переделку?

Начальник управления назвал сумму. Министр положил лист обратно.

— А Карле?

— Испытания продолжаются, — ответил начальник управления.

— Когда окончат?

— К весне рассчитывают.

Министр откинулся на спинку кресла.

— Вчера мы утвердили окончательный образец того, что весной, может статься, придётся менять. Вот она, господа, наша несчастная ружейная драма.

Ответа министр не ждал и постучал пальцем по тульской папке.

— Частных там смотреть будете?

— По предписанию, ваше высокопревосходительство, — ответил полковник.

— Вот и смотрите.

Он подвинул папку обратно.

— Сыщется в Туле лучше — везите сюда. Хоть от купца. Не хочу через год опять краснеть.

Полковнику распоряжение не понравилось, но вслух он этого, разумеется, не сказал и после доклада вернулся к себе.

Тульская папка уже лежала на столе. Сверху — список заводских образцов, которые следовало осмотреть на месте. Под ним оказалось письмо, которое доставили накануне нарочным. Подпись отставного генерал-майора Павла Никитича Ладыгина полковник знал.

Он развернул лист. Генерал ничего не требовал, а доводил до сведения. Просил сверить заводские браковочные листы с книгами вывоза лома и, если будет признано нужным, проверить товар тульского мещанина Мокея.

В левом верхнем углу уже стояла резолюция начальника управления:

«Ревизору ѣхать съ коммиссіей. Свѣрить.»

Полковник задержал взгляд на ней. Ревизор в санях комиссии означал лишние бумаги, остановки и неделю чужого дела в и без того тесном маршруте. Он перелистнул страницу. Ниже речь шла уже о другом.

«Считаю долгомъ довести до свѣдѣнія, что въ мастерской тульскаго купца Голутвина изготовляется передѣлочный затворъ къ шестилинейной винтовкѣ, заслуживающій, по моему мнѣнію, осмотра.»

Полковник перечитал ещё раз: переделочный затвор в мастерской купца. После вчерашнего утверждения это звучало особенно некстати. Следующая строка была короче:

«Работу ведетъ подручный Иванъ Курбатовъ.»

Её он пробежал почти не задержавшись. Подручный при частном заведении. Обычная вещь. Таких людей поимённо комиссия не искала. В ведомость попадала мастерская, в протокол — владелец.

Полковник отложил письмо и посмотрел на лежавший рядом журнал вчерашнего заседания. Там стояла его подпись под рекомендацией окончательного образца. Если через неделю в тульском купеческом дворе окажется переделка лучше, вопрос возникнет простой.

Кто смотрел прежнее? Кто рекомендовал? Кто подписал?

За семь лет комиссия перебрала больше полутора сотен систем, и полковник давно усвоил одну неприятную особенность этого дела. Как только что-нибудь удавалось довести до утверждения, появлялось следующее: иногда хуже, иногда лучше. Худшее можно было отбросить, а лучшее создавало гораздо больше хлопот. Он снова взял в руки маршрут. Частные мастерские стояли в конце, пусть там и остаются.

Полковник взял приложения к письму. Первое показание было написано уверенной рукой. Дворянин сообщал, что приобрёл двуствольное охотничье ружьё у мещанина Мокея, указал день, сумму и отдельно отметил, что расписка о покупке находится у него вместе с самим ружьём. Полковник прочитал до конца и отложил.

Следующий лист был написан хуже. Буквы местами плясали. Первая строка содержала сведения об осмотре ружья и заводском пробном клейме. Полковник перевёл взгляд вниз, на подпись:

«Тульскій мѣщанинъ Иванъ Тимоѳеевъ Курбатовъ».

Он нахмурился. Где-то фамилия уже попадалась. Полковник поднял письмо Ладыгина и нашёл нужную строку: подручный Иван Курбатов, тот самый. Второй лист он дальше читать не стал и положил под письмо, в стопку для ревизора. Потом позвонил. В кабинет вошёл ординарец.

— Командировку когда назначили?

— В пятницу, ваше высокоблагородие.

— Валенки уложить не забудьте, — сказал полковник. — В Туле, говорят, зима раньше нашей.

— Слушаюсь.

Полковник потянулся к следующей папке, но вспомнил ещё об одном.

— И перед обратной дорогой из Тулы напомните мне купить пряник, — добавил полковник.

— Для дочери, ваше высокоблагородие? — спросил ординарец.

— Для неё, — подтвердил полковник. — Обещал.

За окном было ещё только три часа. Газовые фонари на улице уже зажигали.

В среду вечером я показал детали Голутвину первому, как и обещал. Он выслушал мой отчёт, взял личинку, подержал её в ладони и положил обратно.

— Сколько всё это стоит? — спросил Голутвин.

— Железо и рабочие часы учтены, Афанасий Петрович. — Я кивнул на книгу. — А сколько стоит моя работа, обсудим, когда ружьё выстрелит.

Голутвин посмотрел на меня, но спорить не стал. До сих пор он спрашивал, во что ему обойдётся моя затея. Теперь впервые спросил, сколько она стоит.

За ночь лёг первый настоящий снег. К утру улицу уже укатали полозьями. Я сидел в своём углу и протирал ударник, когда у ворот остановились сани. Генерал прошёл через двор не к конторе, а прямо к моему верстаку.

За спиной кто-то негромко произнёс:

— Гляди-ка, генерал к мерщику идёт.

— К Курбатову, — поправил Матвей.

Я ещё раз провёл тряпицей по жалу и положил ударник на холстину. Генерал уже подходил. Голутвин следовал за ним на полшага позади.

— Доброе утро, мастер Курбатов, — сказал генерал. — Сегодня ваш срок.

Слово «мастер» услышал весь ближний ряд. Никто не засмеялся и не поправил генерала.

— Доброе утро, ваше превосходительство, — ответил я. — Всё готово к приёмке.

Я полностью развернул холстину и положил рядом тетрадь. Пять деталей лежали порознь, каждая напротив своей строки. Генерал придвинул табурет, но садиться не стал. Сначала открыл тетрадь.

Я указал на корпус.

— Корпус поставлен на пробный обрезок, — сказал я. — Ход затвора прямой, перекоса нет. Соосность проверена прутком через канал и на просвет.