Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 6

— Лодыжки отдельно, пружины отдельно. Урок на неделю. Не перепутай.

— Не перепутаю.

Я ещё не знал, что именно от меня требовалось с ними сделать и каким инструментом здесь придётся работать, но сами детали были понятны. Остальное выясню по месту, в крайнем случае, может, руки Ваньки подскажут так же, как ноги подсказали дорогу домой.

Шабров не уходил. Он оглядел меня с ног до головы и задержался на лице. Я невольно выпрямился ещё сильнее.

— Слыхал я, ты сегодня стволы судить взялся.

— Не судил. Сказал, что видел, — пожал я плечами.

Раздражение кольнуло сразу: выходило, что назвать опасный дефект — уже лезть не в своё дело.

— Вот как, — Шабров потянул к себе лавку и сел. — Замочник ствольное железо смотрит — тебе не совестно?

Я мог бы ответить, что наличие или отсутствие дефекта в металле мало зависит от того, кто именно на него смотрит. Но, судя по всему, именно такие ответы от Ивана Курбатова сейчас были нужны меньше всего.

— Совестно, Пров Игнатьич, — для виду покаялся я. — Сказалось само.

— Само, значит, — он провёл большим пальцем по ладони. — «Само» у тебя, Ванька, второй раз за два года по фамилии Курбатов случается.

Пелагея у печи замерла, но не повернулась.

— Отец твой тоже всё «само» говорил, пока про него самого не заговорили.

На это я отвечать не стал: защитить отца Ваньки я не мог, ведь кроме нескольких слов Пелагеи, о нём ничего не знал. Согласиться с Шабровым — тем более. Оставалось молчать.

Старшой, похоже, понял это по-своему.

— Вот и ладно. Хоть сейчас язык придерживать научился, — он подвинул одну из заготовок пальцем, но вдруг спросил: — Про государев смотр слыхал?

Я посмотрел на него. В голове ничего не отозвалось, зато Пелагея даже не подняла глаз. Значит, речь шла о чём-то, что Ванька должен был знать, потому я коротко кивнул.

— Тогда вспомни, — продолжил Шабров. — При покойном государе, в двадцать шестом году, замки на заводе смешали. Те, что в арсенале лежали, с теми, что из готовых ружей сняли.

Он показал ладонями, будто действительно сгребал перед собой детали.

— А после обратно собрали. И что?

Я благоразумно промолчал.

— Каждый замок действовал так, будто его к своему же ружью и поставили, — Шабров посмотрел на меня, проверяя, понимаю ли я смысл. Естественно, я понимал, причём немного иначе, чем ему хотелось.

— Вот это мастерство, Ванька. Не вчера придумано. Сорок лет руку к руке пригоняли, глаз к глазу. Один мастер сделал так, что другой после него взял — и всё сошлось, — он постучал пальцем по столу. — Не железка за мастера решила.

Я снова посмотрел на принесённые детали. История была хорошая, впечатляющая даже для человека из моего времени, если всё действительно происходило именно так. Только за сорок лет работы я слишком хорошо изучил разницу между обычной серией и образцами, которые готовят к важному показу. Если заранее подобрать детали по размерам, проверить каждую, довести нужные места и только потом красиво смешать перед зрителями, результат получится ничуть не хуже. Это ещё не означало, что именно так и поступили сорок лет назад. Я не видел ни подготовки, ни самих замков и обвинять давно умерших мастеров в жульничестве не собирался. Просто один удачный показ ничего не доказывал.

Шабров тем временем продолжал:

— А отец твой скобами мерить вздумал. Всё ему ровность нужна была. Будто глаз мастеров хуже железки стал.

Пелагея резко поставила ковш возле ведра. Шабров покосился в её сторону, но голос не изменил.

— Не в обиду тебе, Пелагея. Что было, то было.

— Я ничего не сказала, — отвернулась женщина.

— Вот и хорошо, — он снова повернулся ко мне. — Вспомни, чем кончилось.

Я вспомнил пустую укладку под образами.

— Помню, — снова соврал.

— Деталь не прибор судит, Ванька, — продолжил Шабров. — Мастер судит. Потому как мастеру за неё и отвечать. Именем своим отвечает, артелью, хлебом. Отдашь последнее слово железке — она за тебя в кандалы не пойдёт.

Вот здесь я почти ответил, потому что он был прав в главном: ответственность действительно оставалась на человеке. Ни один калибр, шаблон или измерительный прибор сам по себе ничего не решал. Только из этого вовсе не следовало, что мастер должен отказываться от измерения. Хороший инструмент не заменял глаз и руку, а позволял двум разным мастерам понимать размер одинаково.

Спорить об этом сейчас было бессмысленно, потому я посмотрел на стол. На одном его краю лежал недоеденный кусок хлеба, на другом — принесённая Шабровым работа. Недоеденный хлеб перевесил готовые возражения. Старшой выждал несколько секунд.

— Урок возьмёшь? — спросил Шабров.

— Возьму, — ответил я после короткого раздумья. Отказ мог вызвать лишние вопросы, да и за работу, наверняка, же полагалась доля.

— Не за спасибо принёс, не думай, — продолжил Шабров. — В артели едят все, кто в ней числится. Пока числится.

Шабров произнёс последние слова без угрозы. Просто обозначил условие, которое здесь, видимо, понимали все.

Он кивнул на заготовки.

— Это твоя доля. Сделаешь как положено — получишь своё, но ещё раз полезешь поперёк приёмщика или старшого, я тебя прикрывать не стану. У Ковригина терпения мало, а после сегодняшнего ещё меньше.

Теперь я понял, зачем он пришёл лично, явно не просто отчитать подручного. Спорить дальше значило лишиться заработка и вызвать новые подозрения, поэтому я лишь кивал и поддакивал.

— Понял.

— Нет, — Шабров качнул головой. — Не понял ты ещё. Чем тише после сегодняшнего будешь, тем дольше у бабки печь не остынет и сестра сытой будет.

Я невольно посмотрел в сторону печи. Дуня сидела там же, а Пелагея убирала со стола миски, делая вид, будто разговор её не касается.

Шабров чуть прищурился.

— Работу к субботе кончишь.

Мой взгляд вновь зацепился за пустую укладку под образами и недоеденный кусок хлеба на столе. Отказаться значило выдать себя: прежний Ванька такой урок взял бы. К тому же за работу полагалась доля, а без денег этот дом долго не протянет. Я придвинул вязку заготовок ближе. Сначала сохранить хлеб и не вызвать подозрений, а потом уже разбираться с остальным.

— Сделаю, Пров Игнатьич, — ответил я.

Он кивнул. Для него это, вероятно, означало, что замочный подручный наконец понял своё место. И переубеждать его в этом мне не требовалось. Шабров поднялся и направился к двери, а я пошёл следом. Уже в сенях он остановился.

— И ещё, Ванька.

— Слушаю, — ответил я, сделав самое внимательное лицо.

— Вздумаешь снова приёмщика служить учить — на меня не надейся. Первый раз я за тебя слово сказал. Второго не будет.

— За первое слово спасибо, Пров Игнатьич, — спокойно ответил я. — Второго я не попрошу. Но обещать, что промолчу, если увижу ошибку, тоже не стану. Заговорю — сам и отвечу.

Шабров несколько секунд смотрел на меня, ожидая, вероятно, что я опущу глаза или начну оправдываться. Я не сделал ни того ни другого.

Больше он ничего не сказал. Повернулся и вышел, а я закрыл за ним дверь и, вернувшись к столу, ещё раз посмотрел на принесённую работу. Вязка заготовок лежала почти напротив пустой деревянной укладки под образами. Заготовки оказались простыми, работа — знакомой хотя бы по смыслу. Одно дело изготовить оружие целиком, другое — довести отдельную деталь до нужной формы. За жизнь мне приходилось заниматься и тем и другим, пусть инструменты с тех пор изменились сильнее, чем сами принципы.

Я взял одну заготовку, повернул перед глазами. Металл требовал света, но лучина уже догорала, а пытаться работать на ощупь только ради того, чтобы доказать собственную полезность, я не собирался. В семнадцать лет глаза, конечно, были получше моих прежних, но запасных пальцев у этого тела всё равно не имелось, потому я положил заготовку обратно.

Дуня задремала возле печи, привалившись плечом к стене. Пелагея собрала остатки хлеба, завернула в тряпицу и убрала. Мой кусок исчез туда же. Значит, завтра пригодится. Потом она подошла к лучине.