Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 45

Голутвин повернулся к нему:

— В этот раз не ради бумаг едут. Кто покажет работающий образец, тот получит заказ на три года. А кто ничего не покажет, тот и дальше будет пилить курки — только уже для победителя.

Двор загудел. Работа не остановилась, но разговоры пошли уже другие. Один начал прикидывать, сколько стволов можно сделать за месяц, другой спорил, что частнику большой заказ всё равно не отдадут. Приказчик вышел из конторы и сразу полез к Голутвину с вопросом про уголь и заготовки.

Я же продолжил проверять замок. Новость ничего не меняла в том, что я решил вчера. Она меняла только срок. До этого все сроки в моей нынешней жизни назначали другие: к Покрову закрыть недоимку, к определённому дню отдать работу, успеть партию до отправки. Каждый раз дата стояла напротив того, что случится, если не успею. Теперь было иначе. Я ещё вчера записал себе работу и не знал, к какому времени она должна выйти из листа в железо. А вот теперь узнал, что срок до осени. Я взвёл курок, спустил и отложил замок в сторону.

Никанор Лукич уже спорил с Голутвиным о том, сколько людей придётся снимать с текущей работы, если хозяин решит что-то готовить для комиссии.

— Ничего пока не снимаю, — сказал Голутвин. — Сначала посмотрим, что вообще можно показать, а потом считать будем.

Про счёт он сказал, глядя в мою сторону. Я не поднял головы и потянулся за следующим замком. До осени времени было достаточно, если не тратить его зря.

К вечеру, когда я вернулся с работы, мне напомнили ещё об одной проблеме. Правда, в этот раз Мокей в дом не зашёл. Вместо него появился Сенька. Просунул голову в калитку, увидел меня возле сарая и сразу поманил пальцем.

— Тебя Мокей зовёт, у ворот стоит, — Сенька говорил быстро, будто боялся, что перебью. — И сразу скажу: он мне за ходьбу копейку дал, с тебя тоже копейка.

— За что? — спросил я.

— Так я же к тебе сходил. И обратно идти мне. Две дороги выходит, а копейка одна, если только с него, — объяснил Сенька.

Спорить с этой арифметикой не хотелось. Я дал ему копейку, вышел и увидел Мокея, стоящего у забора, чуть в стороне от калитки. Сенька получил своё, ещё некоторое время крутился рядом в надежде услышать что-нибудь полезное, но Мокей посмотрел на него, и тот наконец убежал.

Я не стал ждать, пока разговор начнёт шантажист.

— К Покрову пяти замков не будет, — сказал я. — Сделаю к Дмитрию. Материал дашь вперёд, и мне нужна латунь.

Мокей не удивился. Только прищурился и помолчал ровно столько, чтобы я успел подумать, будто сказал лишнее. Я же и не подумал.

— Вот как, — произнёс он наконец. — Срок себе прибавил, да ещё и моего добра захотел. Ты, Ванюша, посчитай по-своему, ты это любишь. Я тебе месяц дарю и латунь в придачу. А у меня этот месяц ложи сохнут и люди без дела сидят.

— Иначе не будет ни пяти, ни трёх. Ложи за месяц не пропадут, и люди из-за пяти замков без работы не останутся.

Я не объяснял причину задержки. Пружину теперь можно было сделать надёжной хоть пять раз подряд. Вот только Захар Кузьмич узнает одну с первого взгляда. А если я намеренно верну старую обработку, чтобы спрятать работу, то получу те же трещины, с которых начал.

— Ни пяти, ни трёх, — повторил Мокей, будто пробуя слова на вес. — Нехорошо говоришь, Ваня. Я человек не злой, я подожду. Только уговор у нас был один, а выходит другой. Старый я помню, а новый забуду.

Он сунул руку за пазуху, и книжка появилась у него в пальцах.

— До Дмитрия, значит, пять хороших замков, а латунь сейчас. Такое лучше записать. Чтобы после ни ты, ни я не путались.

Он раскрыл книжку на свободном месте и медленно вывел несколько слов, не закрывая страницу ладонью. Теперь отдельной строкой записывали меня. Одного слова хватило бы, чтобы он остановился; я его не сказал. Мокей подул на запись, хотя карандаш в этом не нуждался, и убрал книжку.

— Латунь-то зачем тебе? Замки из неё не делают. Разве что накладку какую для красоты, а ты вроде не по красоте работаешь.

— Латунь нужна не для замков, — сказал я. — Хочу проверить одну задумку.

— Что за задумка? — спросил Мокей, прищурившись.

— Когда получится, увидишь.

Мокей улыбнулся.

— Стало быть, тайна, — заметил он.

— Нет, — возразил я. — Просто хвалиться пока нечем.

— Может, ещё и появится, — сказал Мокей.

— Появится, — ответил я.

Больше он ничего не спрашивал. Человек, который записывал чужие старые пружины и винты через полтора года после дела, наверняка запомнил и этот вопрос.

— Что именно тебе принести? — спросил Мокей. — У меня лист есть, обрезки тоже: потоньше, потолще. Ярмарочное разное попадалось.

— Всё и присылай— сказал я. — На месте проверю и выберу подходящее.

— А если ничего не подойдёт? — спросил Мокей.

— Целое верну как принёс, — ответил я. — Заплачу только за то, что разрежу или испорчу на пробах.

Мокей потянулся за пазуху, но книжку доставать не стал.

— Латунь нынче не железный лом, Ванюша, — предупредил он. — Каждая полоска денег стоит. Не получится твоя задумка — металл всё равно пропал.

— Поэтому запиши отдельно, сколько передал, сколько я использовал и сколько вернул, — сказал я. — Тогда после спорить не придётся.

— Ты уже и моей книжкой распоряжаешься? — усмехнулся Мокей.

— Я только хочу, чтобы завтра в ней стояло то же, что мы решили сегодня, — ответил я.

Улыбка Мокея стала тоньше.

— Не беспокойся, Ваня. Я всё записываю, — сказал он. — Потому и спокоен. Ладно, утром пришлю свёрток. Разбирайся.

Условия с латунью теперь были ясны: за использованный металл я отвечал, оставшееся возвращал. Нечестным было другое. Мокей соглашался дать материал, потому что верил в пять замков к Дмитриеву дню. Я уже знал, что этих замков не сделаю. Вернуться к старой обработке значило снова заложить в пружины трещины, а новые Захар Кузьмич узнавал с первого взгляда.

Мокей поправил рукав и неожиданно сменил тон:

— Дуня как? — спросил он. — Пряник съела?

— Нормально, — ответил я коротко.

— Вот и хорошо, — сказал Мокей. Он надвинул шапку и пошёл вдоль забора, не ожидая ответа.

Я вернулся во двор. За окном двигалась тень Пелагеи, рядом с ней Дуня что-то оживлённо рассказывала. Мокей помнил, кто живёт в этом доме. Мне следовало не забывать и об этом тоже.

Утром латунь принесли свёртком. Внутри оказалось пять кусков. Два тонких, почти одинаковых на вид, один заметно толще и ещё два обрезка неправильной формы со следами старой работы. Один явно был от самоварного листа, другой когда-то уже гнули под посуду. По цвету они почти не отличались, но этого было мало.

Я отрезал от каждого по узкой полоске. Первую согнул вдвое и разогнул обратно. На сгибе сразу появилась тонкая трещина. Вторая выдержала один перегиб, но на втором тоже пошла трещиной по краю. Третья гнулась без хруста и после разгиба не дала трещины.

Потом положил полоски на наковальню и прошёлся зубилом. У первых двух металл рубился жёстко. Третий сначала проминался и только потом сдавался кромке. Его я и отложил. Лист, из которого хорошо выходит самовар, ещё не обязан был годиться для того, что собирался делать я.

Днём шла обычная работа, а вечером я занял кузнечный угол. Начать пришлось не с латуни. Для вытяжки нужны были пуансоны и матрицы. Их я делал из стали на дворе Голутвина, уже после дневной работы. Основанием послужил кусок старой чугунной плиты. К нему я приспособил винтовой зажим с длинным рычагом. Само устройство вышло простым, а вот с инструментом пришлось возиться дольше.

Каждый пуансон я выводил напильником, потом камнем и мелким наждаком, пока за поверхность не переставал цепляться ноготь. То же самое делал с отверстиями матриц. Оставь внутри одну хорошую риску, и латунь сама найдёт её при вытяжке.

В первый вечер ушло почти всё время, но под конец я всё-таки вырубил из листа кружок, поставил его над первой матрицей, нажал пуансоном и получил неглубокий колпачок. Я продолжил работу. После каждого перехода металл становился уже и длиннее. Затем я нагрел заготовку, дал остыть и продолжил. На четвёртом переходе донце не выдержало. Трещина пошла почти по всему кругу, там, где стенка переходила в дно. Я снял заготовку и разрезал её вдоль.