Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 43

— Записывай, — сказал я. — Со следующего расчёта внесу ещё. К Покрову закрою всё.

Он написал число, поставил отметку и показал мне. Я прочитал запись. Остаток уменьшился, и подпись Сушкова стояла ниже прежней рукой.

— Передай, что следующий расчёт тоже мимо не пройдёт, — сказал я.

— Передам, — ответил он.

На этом мы разошлись. Я убрал свою часть обратно за пазуху. Теперь это действительно был остаток, небольшой, но мой.

До конца дня я мыслями к деньгам больше не возвращался. Стволы шли через щит, мерки проходили через плиту, приказчик писал. После вчерашней пробы во дворе только и разговоров было про пружину, но работы от этого меньше не стало. Уже ближе к вечеру я снова вспомнил про деньги и понял, что не знаю заранее, куда уйдёт каждая монета.

К вечеру я уже собирался заканчивать, когда во двор вошла Дуня. До этого она сюда не приходила ни разу. Сначала остановилась у ворот, но увидела меня и пошла между верстаками, стараясь никому не мешать. Рабочие поглядывали на неё дольше обычного. Один из ложевщиков первым узнал.

— Дуня, чего одна пришла? — спросил он.

— Бабушка послала за Ваней, — ответила сестра.

Матвей оторвался от замка.

— Так он вон! Наш мерщик опять железом обложился. Забирай, пока ночевать не остался.

Сестра подошла ко мне. На ногах у неё были те же старые башмаки: носы потёрлись, на одном сбоку темнела свежая заплата.

— Бабушка сказала, чтобы ты домой шёл, — сообщила Дуня. — И если мимо лавки будешь, соли взять.

Я убрал инструмент в ящик.

— Значит, пойдём вместе.

Дуня удивлённо моргнула — должно быть, ожидала, что меня придётся уговаривать, — и молча со мной пошла к воротам.

До лавки было недалеко, потому добрались мы быстро. Сначала я взял то, за чем посылала Пелагея, затем муку, крупу, немного масла, лук. Добавил сушёной рыбы и ещё кусок мяса, на который раньше пришлось бы долго и грустно смотреть перед покупкой. Ничего особенного, просто еды оказалось столько, что лавочник начал складывать её не в одну, а в две связки.

— Это всё нам? — спросила Дуня, переводя взгляд с одной связки на другую. — Бабушка столько не велела.

— Всё нам, — ответил я. — А мы всё-таки возьмём.

Дуня посмотрела на меня, словно ждала, что я передумаю или лавочник объявит об ошибке. Я забрал связку потяжелее, а вторую, самую лёгкую, протянул сестре. Дуня подхватила её обеими руками и прижала к груди. По её круглым глазам было видно: она и не помнила, чтобы мы брали столько покупок.

Уже возле выхода я остановился перед полкой с обувью.

— Ногу покажи.

— Зачем? — Дуня прижала связку к себе.

— Размер посмотреть, — улыбнулся я. — Ставь связку и показывай ногу.

Она посмотрела сначала на меня, потом на лавочника, но ногу всё-таки поставила рядом с башмаком, который я выбрал. Размер я и без этого знал примерно. Последние месяцы мы жили в одной избе, и старые её башмаки я видел каждый день.

Праздничную пару я даже не рассматривал. Выбрал башмаки из крепкой тёмной кожи, с толстой прошитой подошвой — в таких можно и воду таскать, и по двору бегать, не обходя каждую лужу. Совсем скучными они всё же не были: по верху шла узкая вишнёвая окантовка, а на каждом носке сапожник вытиснил маленький цветок.

— Эти примерь, — сказал я.

Дуня сняла старые башмаки и осторожно надела новые. Сначала просто стояла, разглядывая цветы на носках, затем прошла несколько шагов туда и обратно.

— Не жмут? — спросил лавочник, надавив большим пальцем на носок.

— Нет, — заверила Дуня и погладила вышивку. — И цветочки есть.

— Вижу, — сказал я. — Берём.

Дуня остановилась и посмотрела на меня:

— А их каждый день носить можно?

— Для того и покупаю, — ответил я сестре.

Она пошевелила носками, ещё раз полюбовалась вишнёвой окантовкой и вспомнила о старой обуви:

— А прежние куда?

— Домой понесём, — пояснил я. — На самую грязь оставишь.

— Тогда я в этих домой пойду, — решила Дуня.

Старые башмаки завернули отдельно. Дуня понесла их под мышкой, а новые оставила на ногах. Обратно она шла иначе: несколько раз специально наступила на камень, потом сошла с дороги на утоптанную землю и снова вернулась. На одном перекрёстке остановилась, посмотрела на подошву и пошла дальше.

Дома Пелагея сначала увидела наши связки, а потом башмаки. Посмотрела на Дуню, на меня, один раз кивнула и вернулась к печи.

Еду мы убрали быстро. Дуня новые башмаки не сняла и в избе. Прошла от двери к столу, потом к печи, остановилась, поднялась на носки, присела, поправила язычок и снова прошлась. Потом всё-таки сняла один, потрогала пятку пальцем и надела обратно.

Я сидел за столом и смотрел. Старые башмаки лежали свёртком у порога. Я поймал себя на том, что считаю Дунины шаги. Пятка не выскальзывала, пальцы она не поджимала… Размер я выбрал верно.

Наутро я принёс субботний журнал в контору. Рядом с Голутвиным за столом сидела женщина лет тридцати пяти. Перед ней лежали две раскрытые книги, разграфлённый лист и счёты. Я несколько раз видел её в слободе, но имени не знал.

— Курбатов, журнал сюда клади, — сказал Голутвин. — А это Наталья Гавриловна. Она мои книги ведёт. Коли у меня копейка пропадёт, найдёт раньше меня.

Женщина подняла глаза.

— Не раньше, Афанасий Петрович. Просто вы хватаетесь, когда уже потратили.

Голутвин недовольно хмыкнул. Наталью Гавриловну в слободе знали. После смерти мужа, заводского мастера, она зарабатывала ведением купеческих книг. Говорили, даже опытные приказчики тайком ходили к ней проверять проценты и никогда не признавались в этом своим хозяевам.

Я положил журнал на стол. Наталья Гавриловна открыла последние страницы.

— Это ваша проба пружин? — спросила она.

— Моя, — ответил я.

Наталья Гавриловна провела ногтем по строке.

— Сколько заготовок ушло?

— Одиннадцать, если считать старые сломанные, — ответил я. — Уголь отдельно не взвешивал, но горн держал одиннадцать вечеров. Первые три пробы заняли по вечеру, потом работал ещё полторы недели почти ежедневно.

Она посмотрела на меня поверх страницы.

— Двадцать пять с небольшим, — ответил я. — Обычно по два-три часа после дневной работы.

Она передвинула несколько костяшек.

— А в деньгах? — спросила Наталья Гавриловна.

— Материал и время я записал, — ответил я. — В рубли не переводил: ваших расценок не знаю.

Наталья Гавриловна на мгновение задержала на мне взгляд.

— Значит, остановились на половине расчёта, — сказала она.

— За второй половиной я и принёс журнал, — ответил я.

Уголки ее губ дрогнули.

— Хорошо, Курбатов. Тогда досчитаем вместе, — сказала Наталья Гавриловна.

Она нашла строку с месячными переделками и повернула журнал ко мне.

— Тринадцать боевых пружин, — произнесла Наталья Гавриловна. — Для каждой нужно снять замок, разобрать его, заменить пружину, пригнать, собрать и проверить. Сколько времени отнимает одна?

— Если готовая пружина подошла — около часа, — ответил я. — Если приходится делать новую и пригонять — до трёх или четырёх. В среднем считайте два с половиной.

— Расценки я знаю, — сказала Наталья Гавриловна. — Время мне и требовалось.

Счёты застучали. Голутвин остался возле стола и не вмешивался. Когда Наталья Гавриловна считала его деньги, даже он умел ждать.

Через пару минут она взяла карандаш.

— Час работы хорошего замочника стоит десять копеек, — сказала Наталья Гавриловна, передвигая костяшки. — На тринадцать пружин ушло тридцать два с половиной часа. Получается три рубля двадцать пять копеек за месяц. И это почти одна работа: само железо стоит гроши. За год…

— Тридцать девять рублей, — закончил я.

Пальцы Натальи Гавриловны остановились на счётах.

— Без простоя ружей и задержки остальных мастеров, — добавил я. — Значит, можно округлить до сорока.

Наталья Гавриловна посмотрела на меня внимательнее.

— Сорок рублей, — подтвердила она. — И это только на боевых пружинах.