Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 32

По новой общей мере я ещё раз проверил матвеевскую. Расхождение осталось. Затем проверил шесть начатых колодок. До окончательного размера их ещё не довели — ошибку поймали вовремя.

После этого я повесил новую меру на прежний гвоздь.

Приказчик принёс журнал и записал, что новую меру приняли как общую и провели первую поверку. Ставить новые клейма каждую субботу не требовалось — дальше было достаточно записей в журнале.

Захар Кузьмич всё это время держал в руках старую меру.

— А с этой что делать? — спросил он.

— Отдайте мне, — ответил я.

Захар Кузьмич передал мне меру.

— Снова на гвоздь повесишь? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Она кривая. Помечу, чтобы с новой не перепутали, и уберу из работы.

Я взял напильник и сделал ясную зарубку поперёк клеймового конца, не задев рабочую поверхность. Теперь спутать её с новой было нельзя. После чего убрал меру в ящик у своего верстака. Выбрасывать было нельзя: на ней оставались две чужие метки и сорок восемь ружей.

К концу шестой недели мастера начали сами оставлять мерки возле моего верстака. Утром я насчитал три мерки и лекало. Одну принёс Матвей, остальные оставили, не назвавшись. Они лежали рядом с плитой, каждая отдельно, будто хозяева опасались, что я перепутаю их с собственными.

Матвей подошёл следом и кивнул на железо:

— Ты их в субботу-то проверь, раз уж начал.

— Проверю, — ответил я.

Никанор Лукич своей мерки не принёс. Зато и возле моего угла больше не останавливался, чтобы посмеяться.

Через проход двое мастеров стояли над раскрытым ящиком с инструментом.

— Неси Курбатову, — посоветовал один мастер другому. — Он тебе за полдня покажет то, на чём ты неделю потеряешь.

Второй мастер ничего не ответил, но достал мерку из ящика и отнёс её к моей плите.

У ворот меня перехватил Сенька.

— За три обломка напильника не забыл? — спросил он.

— Не забыл, — ответил я и протянул ему заранее отложенную монету. — Теперь мы в расчёте?

— В расчёте, — подтвердил Сенька и спрятал монету.

После этого он развернулся и побежал к воротам.

До субботы было ещё два дня, а первый перегиб нового порядка обнаружился раньше. Я заметил Матвея возле ложевого верстака. Остальные работали, он стоял с меркой в руках и раз за разом прикладывал её к дереву.

— Ты чего стоишь? — спросил я.

— Мерю, — ответил Матвей.

— Здесь не надо, — сказал я.

Он поднял голову.

— Как не надо? Ты же сам… — начал Матвей.

— Эта мерка для стыка ствола с колодкой, — объяснил я. — К дереву её прикладывать незачем. Здесь пока подгоняй по месту.

— Значит, ложе делать по-старому? — уточнил Матвей.

— Пока по-старому, — подтвердил я. — Сначала наладим один стык, потом возьмёмся за следующий.

Матвей ещё раз посмотрел на мерку, затем отложил её и взялся за инструмент.

К концу недели вторая дюжина была готова. Делали её те же люди, что и первую. В те же тиски зажимали железо, теми же руками работали. Отличался только порядок: перед работой проверяли мерки, а затем по ним — детали. Ошибку с шестью матвеевскими колодками заметили до того, как их успели испортить.

Голутвин пришёл смотреть сам. Никанор Лукич встал рядом с ним. Ствольщиков никто не звал, но через несколько минут двое уже стояли у прохода. Потом подошёл и старший Захар. Я заранее отобрал четыре колодки и четыре ствола. Их делали в разные дни и разные люди. Ни одна пара не была заранее пригнана друг к другу.

Первую колодку я подал Матвею и кивнул на четыре ствола.

— Выбирай любой, — сказал я. — Посмотрим, как сядет.

Матвей соединил детали. Ствол встал в колодку без зазора и лишнего усилия. Матвей разъединил их и посмотрел на меня.

— Теперь другой, — сказал я.

Второй ствол сел так же. За ним третий и четвёртый. Затем я убрал проверенную колодку и положил перед Матвеем следующую.

Голутвин молчал. После третьей пары он перестал смотреть на меня и теперь следил только за руками Матвея. Я продолжал подавать стволы, каждый раз меняя сочетание. Все проверенные пары сходились одинаково, и ни разу Матвею не пришлось браться за напильник.

Матвей разъединил очередную пару и остановился.

— Так их теперь и подбирать не надо? — спросил Матвей.

— Не надо, — ответил я. — Вашу мерку и мерку ствольщиков сверили с общей. Если оба цеха держат размер, детали сойдутся сами.

Матвей снова соединил ствол с колодкой.

— А мы всё ворчали, что ты с проверками работать мешаешь, — сказал Матвей, оглядывая стык.

— Зато теперь второй раз ту же работу делать не приходится, — ответил я.

За моей спиной негромко заговорили.

— И этот подошёл, — заметил один из ствольщиков.

— Без напильника, — добавил другой ствольщик. — Вот ведь голова у парня.

Я не обернулся. Матвей уже брал следующую колодку, а Никанор Лукич не сводил глаз с его рук.

Тот самый ложевщик, который прежде посмеивался над моими плитами, обошёл верстак и встал рядом с Матвеем.

— Дай эту. Я сам попробую, — попросил ложевщик.

Он сам разнял уже составленную пару, осмотрел колодку, осмотрел ствол и свёл их обратно. Колодка села. Он проделал это ещё раз, с другим стволом, и отошёл, ничего не сказав.

К этому времени возле верстака уже никто не разговаривал. Оставались последняя колодка и последний ствол. Я потянулся за ними.

— Вот эту дай, — сказал Никанор Лукич. — Я сам.

Я передал ему детали. Старший колодочник сначала осмотрел обе по отдельности. Потом свёл. Колодка села на место. Он несколько раз открыл и закрыл ружьё, провёл пальцем по стыку и снова открыл. После этого ружьё мне не вернул.

— Эту опробуем, — сказал Никанор Лукич.

— Опробывайте, — разрешил Голутвин.

За двор вышли почти все, кто до этого стоял возле верстака. Никанор Лукич сам зарядил ружьё. Никому его не передал, отошёл туда, откуда тут всегда стреляли и выстрелил в глиняный откос. Грохот прокатился вдоль стены. Когда дым снесло, Никанор Лукич переломил ружьё, посмотрел внутрь, потом на стык. Провёл по нему большим пальцем и понёс ружьё обратно во двор. Вернувшись в мастерскую, он положил ружьё вместе с остальными.

— Чужой ствол в чужой колодке, — негромко сказал кто-то у прохода.

— И выстрелил как родной, — отозвался другой. — Курбатов-то дело знает.

Ложевщик всё ещё стоял у прохода.

— Ружья, стало быть, всё-таки делаются, — сказал ложевщик.

— Делаются, — ответил я.

Голутвин дождался, пока приказчик принесёт журнал.

— Сколько подборов было на второй дюжине? — спросил Голутвин.

Приказчик нашёл нужную строку.

— Два, — ответил приказчик. — На первой было девять.

Голутвин протянул руку. Приказчик передал ему журнал. Хозяин посмотрел на последнюю запись, перелистнул страницу назад и снова сверил цифры.

— Девять и два, — медленно произнёс Голутвин. — На семь меньше.

Он ещё раз посмотрел в журнал, словно не вполне доверял увиденному, затем перевёл взгляд на меня.

— И шесть колодок ты остановил до переделки? — спросил Голутвин.

— Шесть, — подтвердил я.

— По полдня на каждую — ещё три рабочих дня, — подсчитал Голутвин.

— Примерно так, — ответил я. Точно по памяти я не мог сказать, не запоминал, ведь знал, что незачем — в журнали зафиксировано.

Голутвин посмотрел на готовые ружья, потом на плиты. Раньше он видел в них только потраченный уголь и моё жалованье. Теперь смотрел иначе.

— Семь подборов не понадобилось, шесть колодок не пришлось переделывать, — подытожил Голутвин. — И всё это на одной дюжине.

Он постучал пальцем по открытой странице.

— А на следующей что будет? — спросил Голутвин.

— Ошибок может оказаться больше или меньше, — ответил я. — Но если мерки проверять, до сборки они не дойдут.

Голутвин задумался. В мастерской притихли: все ждали, каким окажется его окончательный счёт.

— Я думал, что полтора месяца плачу тебе за три чугунные плиты, — наконец сказал Голутвин. — А ты мне время на каждом следующем заказе сберёг.