Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 3

В этот момент из заднего ряда тихо донеслось:

— Курбатов. Опять Курбатов.

Я невольно повернул голову.

— Опять Курбатов, — повторил кто-то тише.

Вот это «опять» мне не понравилось гораздо больше самой фамилии. Получалось, здесь уже что-то происходило. Причём с участием человека, в чьём теле я сейчас находился, и, судя по лицам, хорошим это назвать было сложно.

— Вы сейчас про меня? — спросил я.

Ближайший рабочий уставился на меня как на идиота.

— А про кого же, Ванька? Одурел от страха?

Значит, всё-таки Ванька Курбатов. Однако осмыслить это мне не дали. Со стороны мастерских к станку уже шёл мужчина с холщовым мешком. Судя по тому, как остальные расступались перед ним и как внимательно он смотрел на разбросанное железо, явился кто-то от приёмки.

Я перевёл взгляд на оставленную рядом со станком пластинку, понимая, что сейчас её сунут в мешок вместе с остальными обломками. И что будет дальше, мне уже неизвестно. Зато я прекрасно знал, что бывает после производственных аварий. Сегодня десяток человек своими глазами видели одно, завтра каждый вспомнит немного по-своему, а через неделю окажется, что спорить уже не о чем: образец зачистили, выбросили или отправили в переплавку. Я нагнулся, поднял пластинку за наружную сторону и завернул в край рубахи.

— Эй! Ты чего там? — выкрикнули из толпы, но металл уже скользнул за пазуху.

— К приёмщику его, — распорядился кто-то. — Пускай там умничает.

Меня ухватили за ворот и потащили прочь от станка, и в этот раз сопротивляться я не стал.

Пока мы шли через двор, тонкая пластинка при каждом шаге царапала кожу под рубахой. Но мне было плевать: главное, что теперь она хотя бы никуда не денется. Чувстсвовал, что может пригодиться. Мне надо разобраться где оказался и что происходит.

— Теперь приёмщик Ковригин с нас три шкуры спустит, — вполголоса проворчал один из рабочих.

— Будто мы это железо варили, — отозвался второй.

Так я узнал фамилию человека, к которому меня тащили.

В приёмной оказалось жарко. После сырого двора контраст ощущался мгновенно. Тесная комната, небольшое окно, тяжёлый стол и запах нагретого дерева, бумаги и оружейного масла.

Меня поставили у двери, а напротив, за столом, сидел сухощавый мужчина лет пятидесяти. Перед ним лежала раскрытая книга, рядом с ней — мел, печати, латунный шаблон и винтовка. Ещё один человек, видимо, писарь, аккуратно выводил что-то в журнале. Мне удалось заметить, что семь строк уже были заполнены и оставалось место для восьмой.

— Имя? — спросил мужчина за столом.

Вот и пригодилось то, что я услышал во дворе.

— Иван Курбатов.

— Полных лет семнадцать?

Понимая, что других вариантов у меня нет, я ответил:

— Семнадцать.

— У Шаброва кем состоишь? — продолжил он задавать вопросы.

Я промолчал чуть дольше, чем следовало.

— Подручным? — уточнил мужик.

— Подручным, — кивнул я.

Он поднял на меня глаза.

— Замочным подручным, Курбатов. К стволам тебя не ставили. Что же ты возле станка делал?

Вот и ещё один подарок.

— Подавал, обтирал. В общем, что велели. — попытался выкрутиться я.

— А судить металл кто велел? — прищурился мужик.

— Никто. — вздохнул я.

Уголок его рта едва заметно дёрнулся.

— Вот это первый разумный ответ за сегодня.

Я промолчал, пытаясь сложить картину происходящего воедино. Пока меня вели через двор, рабочие вполголоса жаловались друг другу, что за разорванный ствол приёмщик Ковригин теперь со всех три шкуры спустит. Сам Ковригин не повышал голоса и вообще не выглядел человеком, которому требовалось кого-то запугивать. Он просто задавал вопросы, уже зная ответы. Мне же оставалось слушать внимательнее.

— Раз такой грамотный, оботри. Хоть польза будет.

Он взял лежавшую на столе винтовку и протянул мне. Я едва успел подхватить её.

— Она после пробы? — спросил я.

— Тебе какая разница? Тряпку в руки возьми и работай.

Писарь фыркнул, не отрываясь от журнала. Я же нашёл ветошь и провёл ею по металлу, а сам наконец получил возможность рассмотреть оружие: капсюльный замок, нарезной ствол — шестилинейка. Старая конструкция, но вполне узнаваемая. Подобные вещи я раньше держал разве что в музее да в коллекциях. Теперь одна лежала у меня в руках и, судя по состоянию, вовсе не собиралась становиться музейным экспонатом. Это уже давало чуть больше информации. Крымская война закончилась давно, а оружие такого типа могло оставаться в строю ещё не один год. Получался коридор, но слишком широкий. Я продолжил протирать винтовку.

— Семь годных ружей, — сообщил писарь. — А восьмой как ставить?

— Пока никак, — ответил Ковригин.

— Опять донесение писать, — вздохнул писарь.

Ковригин посмотрел на него.

— Напишешь, — отрезал он.

— Будто нам делать больше нечего. Из канцелярии опять список требуют. После Каракозова им теперь всякий хлопок заговором мерещится.

Моя рука с тряпкой продолжила движение, только медленнее.

— Пиши, что велено, — оборвал его Ковригин. — За государев выстрел не нам отвечать. За этот ответим.

Дмитрий Каракозов. Имя всплыло в памяти мгновенно. Бывший студент, стрелявший в императора Александра Второго у Летнего сада. Я посмотрел на винтовку в своих руках. Шестилинейка ещё в строю. Выходит, сейчас весна тысяча восемьсот шестьдесят шестого. Несколько секунд мне потребовалось просто для того, чтобы принять эту мысль.

Если всё вокруг не являлось каким-то невероятно сложным бредом умирающего мозга, я находился в Российской империи за полтора века до собственного рождения. До войны с турками оставалось одиннадцать лет, до тысячей смертей под Плевной тоже, а ружья уже калечат своих.

— Курбатов.

Я поднял голову и увидел, что Ковригин смотрел прямо на меня.

— Что? — спросил я.

Его бровь приподнялась.

— Что, ваше благородие, — поправил Ковригин.

— Что, ваше благородие, — повторил я.

— Что ты поднял возле станка? — спросил Ковригин.

Вот теперь стало действительно интересно.

— Где? — переспросил я, решив прикинуться дураком.

— У станка. Не заставляй повторять, — отрезал Ковригин, нахмурившись.

Я выдержал короткую паузу. Получалось, мой манёвр не остался без внимания, но если бы они заметили, что именно я поднял, вопрос прозвучал бы иначе.

— Капсюль раздавленный. В грязи блеснул, — ответил я.

— И где он? — спросил Ковригин.

— Под станок бросил, — соврал я.

Я рассчитывал, что капсюль его не заинтересует: таких после испытаний под станками валялось немало, а по смятой скорлупке причину разрыва не определишь. Другое дело — обломок металла.

Ковригин несколько секунд смотрел на меня. Пластинка лежала слева за пазухой. Я чувствовал её край почти у самых рёбер и незаметно прижимал локтем.

— Обломка не брал? — спросил Ковригин, прищурившись.

— Нет, ваше благородие, — соврал я.

Я раскрыл ладони, показывая, что они пусты, только перепачканы грязью и уже подсохшей кровью Власа. Ковригин скользнул по ним взглядом, но обыскать не приказал. Для него я был семнадцатилетним замочным подручным, который сначала сунул нос не в своё дело, а теперь стоял у двери и пытался не получить лишнего наказания. Пожалуй, впервые за последние несколько минут мне понравилось, что здесь меня считают молодым дураком.

— Пиши, — бросил Ковригин.

Перо писаря заскрипело.

— При пробе восьмого ствола произошёл разрыв. Причина подлежит установлению.

Писарь записывал.

— Посторонних суждений не было.

Перо на мгновение остановилось.

— Так и писать?

— Так и пиши. — кивнул Ковригин.

Я перевёл взгляд на него, начиная понимать, что происходит: ещё десять минут назад несколько человек слышали, что я сказал о полосе. Теперь этих слов уже не существовало.

Естественно, спорить я не собирался. У меня не было ни имени, которому здесь поверят, ни положения, ни даже нормального понимания того, где именно нахожусь. Зато под рубахой лежал кусок металла, и он, судя по всему, был ценной уликой.