Оружейникъ. Дилогия (СИ), стр. 11

— Сначала вычистить горн и натаскать уголь, — ответил я.

Кузнец молча подвинул ко мне лопату. Когда всё было закончено, Аким заглянул в горн, осмотрел принесённый уголь и одобрительно кивнул.

— Сойдёт. Вижу, слово держишь. Разводи огонь и занимайся своим железом.

Я разжёг горн сильнее и положил первую скобу ближе к жару. Вот здесь всё снова стало знакомым. Я следил за металлом, переворачивал его, не давая одной стороне уйти вперёд. Цвет менялся медленно. Тёмный ушёл, появился красный, затем металл начал светиться ровнее.

Проверять было нечем, оставались только глаза. Я дождался нужного цвета, выдержал ещё немного и взял скобу клещами.

Вода зашипела, а пар ударил в лицо. Я дождался, пока металл остынет достаточно, вынул его и уже собирался отложить, когда увидел тонкую тёмную линию возле внутреннего угла. Провёл ногтем, убедившись, что это трещина.

Несколько секунд я просто смотрел на неё. Потом взял вторую скобу. Можно было остановиться. Правильнее, наверное, было остановиться. Но одна трещина ещё могла оказаться дефектом самой заготовки.

Вторую я грел внимательнее. Следил за каждым изменением цвета, несколько раз отводил от наиболее горячего места, выравнивал нагрев. В воду опустил без спешки, вертикально.

Шипение прекратилось. Я вынул скобу и практически сразу заметил трещину. На этот раз она шла от другого угла.

Я положил обе детали на край наковальни. Размеры были верны, форма тоже. Нагрев я не пропустил. Что именно произошло с металлом, я не знал. И это оказалось самым неприятным. Я просто не знал, что за сталь лежала передо мной и как именно она поведёт себя при таком режиме. Сорок лет я выбирал марку стали, а вот безымянный обломок — ни разу.

Аким работал у другого конца кузни, но время от времени поглядывал в мою сторону.

— А эти скобы тебе зачем? — наконец спросил он.

Я поднял голову. До этого кузнец делал вид, будто моя работа его нисколько не интересует.

— Размер проверять.

— А глазом не увидишь? — Аким прищурился.

Я покачал головой.

— Одну деталь мастер и на глаз подгонит. А вдруг понадобится тысяча?

Аким перестал стучать и посмотрел сначала на меня, потом на заготовки. Несколько секунд он молчал, словно решал, не смеюсь ли я над ним. Потом хмыкнул и снова взялся за молоток.

— Ты сперва одну сделай.

— Первую я сделаю, — ответил я. — А эти скобы нужны, чтобы тысячную смог сделать человек, который первой даже не видел.

Аким снова взялся за молоток, но теперь уже без усмешки.

В одном он был прав: сначала требовалось изготовить хотя бы один годный калибр. А я еще знал, что приближается война с турками. Ружья скоро понадобятся не десятками, а сотнями и тысячами. Каждую деталь вручную к другой не подгонишь. Калибр позволял сразу определить, годится она или нет, и выпускать одинаковые детали без бесконечной подгонки. Ради этого я и возился со скобами.

Я снова посмотрел на две треснувшие скобы. В первый же день Аким предупреждал: «Ты сперва спробуй на обрезке».

Теперь у меня было две пробы, только слишком дорогие.

— Треснули? — спросил Аким, взглянув на обломки.

— Обе.

— А я говорил: сперва попробуй на обрезке, — хмыкнул кузнец.

— Железо разное, — уверенно ответил я. — Обрезок мог оказаться другого сорта. А теперь я проверил именно то, из чего сделал скобы. Я знаю это железо и знаю, чего от него ждать.

Две испорченные скобы я не выбросил. Утром они лежали на краю верстака рядом с остальным железом, и трещины выглядели ещё отчётливее, чем вчера в кузне. Обе начинались от внутренних углов, но шли по-разному. На одной металл разошёлся почти насквозь, на второй трещина остановилась примерно на середине.

Можно было изготовить ещё две заготовки и попробовать снова, но я не стал. До сих пор я действовал так, словно работал со знакомым материалом. Выбрал режим, нагрел, закалил и получил результат, которого не ожидал. Повторять ту же последовательность в надежде, что на этот раз железо почему-то поведёт себя иначе, было бессмысленно.

Пришлось вернуться к началу. Вечером я достал обломок напильника, полученный от Сеньки. До сих пор его не трогал. Из всего, что удалось подобрать на отвале, только здесь я хотя бы приблизительно понимал, с чем имею дело. Напильник когда-то закаливали. Насечка сохранилась, излом тоже говорил достаточно. Для второй пары я собирался оставить именно его.

Теперь пришлось платить частью материала за знание о самом материале. Хвостовик я отпиливал долго. Отделил первый короткий кусок, потом второй. Посмотрел на остаток и остановился, понимая, что этого мало. Если я хотел получить не случайный результат, двух проб не хватало. Пришлось отпиливать ещё.

На первом обрезке сделал одну насечку. На втором — две. На третьем — три. Дальше пришлось менять расположение рисок, чтобы не перепутать образцы. Памяти я доверял, но не настолько, чтобы через два дня помнить, какой именно кусок лежал в воде, какой в масле и какой я грел сильнее. К ночи на тряпке лежал первый ряд.

В кузне я начал с нагрева. Температуру измерить было нечем, поэтому пришлось пользоваться тем, чем пользовались здесь все: цветом металла. Первый образец довёл примерно до того же состояния, при котором треснули скобы. Второй вынул раньше. Третий — ещё раньше.

Один ушёл в воду. Другой — в масло, которое пришлось принести с собой. Третий оставил остывать без закалки. На этом первый вечер закончился.

Утром я сломал образцы. Один пришлось надпилить, второй разошёлся от удара. Я рассматривал зерно на изломе у окна, поворачивал к свету и складывал куски обратно на тряпку, каждый напротив своей метки. Потом пошёл заканчивать двойной урок.

Следующим вечером образцов стало больше. Теперь я менял уже не только нагрев и охлаждение. Закалённые куски снова осторожно прогревал, следя за чистой поверхностью. Здесь цвет говорил уже о другом. Соломенный оттенок, темнее, ещё темнее. Побежалость появлялась после закалки, при отпуске, и путать её с цветом раскалённой стали было нельзя. Одну насечку я ставил до горна, вторую — после.

К третьей ночи тряпки стало не хватать. Я разложил образцы в четыре ряда. В первом лежали куски, по которым я помнил нагрев. Во втором различалось охлаждение. Третий сохранял результат отпуска — его цвет оставался на очищенной поверхности и после остывания. Четвёртый состоял уже из половинок: там я сравнивал зерно излома. Аким задержался над ними, посмотрел на насечки и вернулся к своей полосе.

Полтора десятка строк и ни одной цифры. Но я понимал эту запись не хуже лабораторного журнала. Первая вещь, которую я действительно сделал здесь по-своему, оказалась не скобой и не замочной частью. Это была таблица, только вместо бумаги её строками служили куски железа. Тряпку с образцами я каждый раз сворачивал и забирал с собой.

Днём руки выполняли урок. Напильник шёл вперёд, деталь переворачивалась, проверялась и уходила в готовые. Потом те же пальцы брали клещи.

Закономерность я увидел в ту же ночь. К утру перестал сомневаться. Эту сталь я грел слишком сильно. В воде она получалась жёсткой, но слишком охотно отвечала трещиной. Масло давало результат спокойнее. Без последующего отпуска металл оставался слишком хрупким. После него излом менялся именно туда, куда мне требовалось.

Я взял последний образец из удачной строки и повторил всё ещё раз. Нагрел ниже, чем привык, опустил в масло, очистил и отпустил. После остывания зажал конец и ударил. Образец сломался только со второго раза.

Я поднёс половинки к свету и долго рассматривал излом. Теперь этого было достаточно.

Вторую пару я делал из того, что осталось от напильника. Материала хватало впритык, поэтому права на лишнее движение уже не было. Заготовки вывел с запасом, потом медленно снял металл до нужных границ. Проверил на опорной доске. Ещё раз вернулся к ложу. Только после этого отнёс обе скобы в кузню.

Аким занимался своим делом и на меня не смотрел. Я тоже ничего не объяснял.