Эмили (ЛП), стр. 28

Эмили схватила меня за волосы и притянула к себе.

- Он сказал - сначала с меня. Не будь такой эгоисткой.

Я кивнула в ответ и принялась слизывать сперму Эдмонда с лица его дочери, щурясь сквозь горящие глаза, все еще пытаясь сморгнуть обжигающее семя.

- Медленнее, - сказал Эдмонд со злобным блеском в темных глазах, облизывая губы, как ребенок в кафе-мороженом, наблюдающий, как в его рожок добавляется еще одна порция печенья и сливок.

Видеть, как я томно провожу языком по подбородку, губам, щекам и лбу Эмили, послушно слизывая густые капли его спермы, было для него самым приятным зрелищем. Уступающий только моменту, когда я опустилась на четвереньки, как собака, чтобы слизать и высосать вонючий густой суп из крови Ник, моей собственной рвоты и еще большего количества его спермы, давясь и кашляя, слезы текли из моих глаз, когда я попробовалa сегодняшний "обед" и сегодняшний "ужин" во второй раз. Я заплакала и тут же возненавидела себя за это и остановилась. Я знала, что Эдмонд этого хочет. Однажды я уже доставила ему удовольствие. На большее он не имел права. Я загнала собственное отвращение и жалость к себе поглубже и укрепила решимость. Я стерла слезы из глаз и все эмоции с лица. Эдмонд Морган получит мою деградацию, мое унижение, но он не мог отнять у меня гордость.

Меня ломали так много раз за время пленения, что собирать себя заново стало почти несложно. Не было ямы достаточно глубокой, чтобы Морганы могли меня в нее бросить, из которой я не могла бы выцарапаться обратно на солнечный свет. Я делала это всю жизнь, даже до встречи с сумасшедшей садистской задницей Эмили.

Быть транс-женщиной - это "американские горки" мужества, триумфа и радости, за которыми следует ненависть к каждому трансфобному куску дерьма, кто бы ни отпустил злобную шутку в мой адрес или не проголосовал против меня, страх насилия, изоляция, потеря прав и идентичности, а также гнев на все сущее за то, что приходится чувствовать что-то из этого. За то, что не принимают так, как всех остальных. Пока Эдмонд Морган и его адское отродье стояли надо мной, дьявольски ухмыляясь и празднуя мое унижение, я глоталa и пережевывалa это ядовитое варево из свернувшейся крови, спермы и полупереваренной пищи с решимостью и целеустремленностью борца за свободу - потому что я им былa. Я боролась за собственную свободу, революция одного человека.

Пока мой желудок икал и спазмировал, а вкусовые рецепторы вопили, как младенец в блендере, я боролась, чтобы удержать все внутри. Все это. Отвратительное, пахнущее тухлыми яйцами излияние, которое наполняло мой рот и ревело в ноздрях, как обонятельная труба, и сжигающую душу ненависть и ярость, которые вибрировали через мои мышцы, кости и сухожилия, как статическое электричество, и горели в черепе, как аккумуляторная кислота. Я заперла все это за стеной гнева, говоря себе, что заставлю их заплатить за это. Поморщившись, я проглотила что-то склизкое и тягучее, по консистенции напоминающее гнилую тыкву, и начала планировать свой побег.

ГЛАВА 17

Мигель пришел убирать тот беспорядок, который я не вылизала с заляпанного бетонного пола. На четвереньках, прикованная к столбу для порки, где c Ник почти содрали кожу заживо, я наблюдала, как Мигель старательно вытирает телесные жидкости, с наушниками в ушах, покачивая головой в такт какому-то быстрому ритму, который я едва различала, но думала, что это мог быть реггетон, исходя из его прошлых привычек прослушивания. Он не смотрел на клетку, в которой теперь былa заключенa Ник. Избегать меня было сложнее.

Мои руки и колени увязли в том самом беспорядке, который он пытался убрать. Избегая зрительного контакта, он жестом велел мне подвинуться. Я не подвинулась. Мне нужно было, чтобы он признал меня, увидел меня как человеческое существо, а не просто препятствие на пути его швабры. Он снова взмахнул шваброй, и снова я отказалась сдвинуться с места. Я уставилась на его лицо, изучая его желтоватые, слезящиеся глаза, покрытые паутинкой багрово-красных капилляров, которые свидетельствовали о том, что он слишком много пил и слишком мало спал. Густые черные брови, выраженный лоб, пухлые щеки и полные губы. У Мигеля не было морщин, но жесткие линии по обе стороны рта были глубокими и острыми. На вид ему было чуть за сорок. Я отметила его слишком белые зубы, очевидно, недавно поставил коронки. Эдмонд Морган, должно быть, хорошо оплачивал его помощь. Ему приходилось, чтобы хранились его секреты.

Я изучала стрижку Мигеля, стриженную по бокам с волной волос спереди, как шелковая черная волна. Определенно кто-то, кто гордится своей внешностью. Его короткие толстые пальцы, ногти, запачканные сигаретами, и мозолистые ладони также говорили мне, что он работает усердно, но имеет много плохих привычек. Пьет, курит, и что еще? Что еще заставляло этого человека игнорировать человеческие страдания ради зарплаты? Его ботинки из полированной коричневой кожи на белой подошве выглядели дорогими и были такими же новыми, как его зубы и стрижка. Я видела его в очках несколько раз раньше, но сегодня он их не носил. Либо контактные линзы, либо его глаза работали достаточно хорошо, что очки не были абсолютной необходимостью, а осознанным выбором моды. Если он делал это ради зарплаты, а не потому что был верующим или собратом-извращенцем, был шанс, что у него есть совесть, что к нему можно апеллировать и рассуждать. Шанс - это все, что мне нужно. Просто немного надежды.

Он сделал шаг, чтобы обойти меня, и я подвинулась вперед и влево, снова преграждая ему путь, глядя вверх на его лицо, чтобы меня заметили. Мигель продолжал отводить от меня взгляд, но на этот раз он ткнул меня шваброй под ребра. Я отказалась сдвинуться.

- Подвинься, - сказал он, все еще не устанавливая зрительный контакт.

Я ничего не ответила. Просто продолжала смотреть на его лицо, на его налитые кровью глаза.

- Подвинься! - повторил он более настойчиво, ударив меня шваброй по ребрам, на этот раз перенеся на нее больше своего веса, пытаясь оттолкнуть меня шваброй, как будто боялся прикоснуться ко мне голыми руками, чтобы не подхватить ту болезнь, которая привела меня к нынешнему состоянию.

Будто несчастье и плохие суждения заразны. Я не сдвинулась. Наконец, он посмотрел мне в глаза.

- Ты подвинешься, пожалуйста? Мне нужно прибраться.

- Помоги нам, - прошептала я. Я схватила конец швабры и держалась за него, как за спасательный круг. - Пожалуйста, помоги нам.

Мигель вздохнул и покачал головой.

- Я не могу. Ты это знаешь. Доктор Морган будет зол.

Доктор Морган будет зол.

- Мы не должны злить доброго доктора Моргана, - прошептала я.

Я посмотрела на Ник, в глазах которой светился огонек надежды. Онa улыбнулaсь мне и кивнулa, затем поморщились, как будто это выражение причинило ей боль. Ник снова закрылa глаза, но я знала, что онa все еще бодрствуeт, бодрствуeт и слушаeт, бодрствуeт и надеeтся, бодрствуeт и рассчитываeт на меня, чтобы устроить героическое спасение. Так же, как я рассчитывала на Адама.

Мысль о том, что Мигель передаст Морганам о моей попытке уговорить его помочь нам, жужжала в глубине моего сознания, как пойманный в ловушку шершень. Я изо всех сил пыталась это игнорировать. Эта мысль приходила с образами разгневанного Эдмонда Моргана, таким же образом я увидела в затравленных глазах Мигеля. Этот образ был окутан видениями пыток, увечий и смерти. Если бы я позволила eму проявиться, это помешало бы мне сделать что-либо, чтобы спасти себя. Это был образ, который преследовал Томми и Адама и делал их послушными, безропотными и, в конечном итоге, соучастниками собственных убийств. Если я продолжу в том же духе, моя судьба будет такой же.

- Мы умрем, если ты нам не поможешь, - сказала я Мигелю, пока он стоял там со своей шваброй, и у него был вид человека, которому помешали просто наслаждаться своим днем.

- Да, - ответил Мигель.

Не согласие помочь нам, а признание, что он хорошо осознает наше затруднительное положение и неизбежную участь - что, конечно, он осознавал.