Элегии родины, стр. 63

(Взгляд Слотера пробегает по лицам присяжных, недолго задерживается на свидетельнице. Потом он поворачивается к судье, слегка улыбается.)

СЛОТЕР

У меня все, ваша честь.

(возвращается к своему месту.)

Ханна, адвокат отца, ведя перекрестный допрос, установила два важных момента: 1) Отец был не первым врачом, встревоженным тем, что семья Холландер для лечения синдрома удлиненного QT использует бета-блокаторы; Коринна сама это упомянула, и 2) Он не был равнодушным лекарем. Позже на слушании Ханна сумела привести историю конфликта отца с государством до эпохи выставления счетов только по страховке. Еще в девяностых, если у пациента не было страхового покрытия и не было денег заплатить, отец даже не посылал счета. Начальство об этом узнало и сделало ему выговор. Чип Слотер немедленно заявил протест против такого неприкрыто манипулятивного ухода от темы. Судья протест поддержала, присяжным было сказано игнорировать услышанное. Это мало что поменяло, слово было сказано: отец был назван врачом по призванию. Врачом, которому не все равно – по определению.

После мощного свидетельства Коринны по поводу ее дочери такие встречные выпады были необходимы, и Ханна проводила их эффективно, даже яростно. Но вот я смотрел, как она работает, искусно выстраивает аргументы, расхаживает в темных сандалиях «мефисто» и длинном темно-синем жакете, поглядывает на свидетелей и на присяжных через очки в легкой светлой оправе, сочетающихся с жемчугом и с мелированными светлыми прядями в прическе цвета соли с перцем, слушал акцент, заметный лишь настолько, чтобы его можно было считать таковым (она была из Мэриленда), и не мог избавиться от тревоги. Среди присяжных не раздавались ни мягкие, перекатывающиеся смешки, ни возгласы одобрения – просто тишина. Я никогда раньше не был в суде, и меня удивило, как это похоже на сидение в зале со зрителями, когда они смотрят спектакль. Годы работы по выводу пьес на сцену мало мне оставили загадок относительно перемен коллективного настроения. Редко когда мне не было ясно направление интереса публики в каждый отдельный момент – цельный он или расщепленный, когда меняются симпатии, когда проваливается сюжет. И настроение жюри казалось мне не менее очевидным. Сейчас, когда выступала Ханна, это была настороженность. Для них – она выступала против человека, в котором они уже видели своего. Ханна же была очередным чужаком, который своим не стал.

Что-то из этого Ханна понимала – по крайней мере, за ужином сказала именно так. Мы с ней встречались вдвоем: отец не захотел выходить. Ресторан, который она предложила, был когда-то заброшенной бумажной фабрикой, а сейчас стал рестораном для гурманов, где подавали блюда из местных продуктов. Когда-то бумага была в этих местах центром жизни, пока в начале нулевых не оказалось, что проще валить местные деревья, штабелевать в контейнеры и отсылать в Китай, там измельчать их и делать бумагу, потом доставлять обратно через океан и развозить американскими грузовиками. Так было не только с бумагой; это была общая судьба всей традиционной местной промышленности: мебель, прокат, инструменты и штампы. Даже лесопромышленность испытывала трудности, пытаясь угнаться за лесами за полпланеты отсюда, где генетически модифицированные деревья в больших количествах давали древесину более крепкую и более мягкую, чем могли бы при любых условиях естественные леса Висконсина. И очень, очень многие из этих бывших заводов, фабрик, мастерских, складов были сейчас проданы, и теперь там делали свечи, учили пилатесу, жгли благовония и подавали пасту кавателли с рагу из оленины. Последнее было описано в меню этого ла-кросского заведения как дань почтения от шефа – своему отцу, который мало что любил так, как свежее оленье мясо. Меня это не соблазнило, я заказал себе бургер с сыром «грюер» из Монро. Ханна взяла себе салат Кобб с беконом от местных свиней. Еще она заказала мерло, стоявшее теперь в бокале без ножки рядом с ее смартфоном. Кажется, она не пила его демонстративно.

– Я говорила вашему отцу, что наша задача не в том, чтобы выиграть это дело потому, что мы в нем правы, – сказала она мне, когда мы какое-то время обменивались подробностями своих биографий, – она окончила школу в Йеле, три года работала капитаном парусника на озере Эри, потом пять лет была шеф-поваром в Новом Орлеане до того, как поступить в школу права в Мэдисоне, где вышла замуж и завела детей, – а постараться не проиграть его потому, что мы не так выглядим. Для этих людей ваш отец – чужак, городской доктор, иммигрант…

– Ага, я даже удивился, что она это все время говорит – доктор из города, доктор из Милуоки. Кажется, она ни разу не назвала его по имени.

– Не кажется, это было намеренно. Тут весьма единодушно относятся к городскому народу. Милуоки, Мэдисон, Миннеаполис – злятся всерьез. И здесь еще не так плохо, как в некоторых периферийных округах. Когда у нас процесс в Джексоне или в Тремпело, мы туда на своих машинах больше не ездим, берем прокатные. Компакты, эконом-класс. У меня некоторым коллегам на парковке суда шины резали на «лексусах» и на «ауди».

– На парковке суда?

– Люди злятся всерьез. – Ее телефон осветился сообщением, она посмотрела, с раздражением прочла, смахнула в сторону и перевернула телефон экраном вниз. – Послушайте, вот я езжу по проселкам почти всего этого штата – а мне это приходится делать часто, встречаться с клиентами, ездить в больницы малых городов, – и я вижу, что нищета там настоящая. Разваливаются дома, дороги, города. Люди не заботятся о своем имуществе, дворы запущены. О себе тоже не заботятся, да ни о чем вообще. И дело не в том, что у них нет на это денег. У них денег нет уже тридцать лет, но сейчас у них нет даже желания сделать из этого шоу. Когда даже этого нет – это уже совсем другой уровень отчаяния. И когда шесть-восемь часов подряд едешь мимо разрушенных ферм и домов, пустых городов, умирающих главных улиц, а потом приезжаешь в Мэдисон или Милуоки, – будто в фантастический фильм попадаешь. В смысле, богатство просто кричит. Поражает сам факт, что там люди ходят по улицам, и им есть куда идти. За витринами есть магазины, люди ходят туда за покупками. Народ из глубинки приезжает в большие города раз или два в год, видит это, видит разницу. И она ему не нравится.

– Их можно понять.

– У меня есть свои мысли обо всем об этом. Такое чувство, что иногда люди воспринимают эту ситуацию как предлог никак свою жизнь не менять. Но кто я такая, чтобы их судить? Я хочу сказать, что вот этот разрыв между большими городами и всем остальным штатом – очень большая часть того, против чего мы боремся в деле вашего отца. Особенно теперь, когда приличный кусок этого гнева направлен не просто против городских, а еще и иммигрантов.

– Представляю себе.

– Он темнокожий. Они его имя произнести не могут. Они еще не знают, что он мусульманин, но это лишь вопрос времени.

– Как они узнают?

– Чип Слотер не упустит шанса заострить на этом внимание, можете мне поверить. Я выступала против него в одном процессе меньше трех лет назад. Индийский врач, детский онколог. Не смог спасти ребенка. В общем, как у вашего отца: ситуация сложная, но наука была на его стороне. По сути дела вопросов не было. В суде все шло хорошо. А накануне закрытия слушания – Сан-Бернардино.

– Теракт?

Она кивнула.

– Это не было какое-то резонансное дело, когда присяжные изолированы от мира и так далее. Они пришли утром, посмотрев новости. И все стало ясно уже по тому, как они на него смотрели. Причем этот подзащитный и мусульманином не был, он был индуист. И мусульман наверняка ненавидел не меньше, чем они сами.

– Так чем кончилось?

– Чип им не давал этого забыть. Крутился вокруг своей трости, в заключительном слове ошибался в имени доктора и тут же извинялся. Снова и снова. Вытаскивал всякое, что не имело отношения к делу. Что у ответчика иностранный медицинский диплом. Что он работал в Дубае. Шедевральные инсинуации.