Элегии родины, стр. 56

Никогда до того не понимал, насколько весь этот фильм – о деньгах.

Джордж Бэйли – банкир. Сюжет приводится в движение потерей депозита одного клиента. Антагонистом выступает другой банкир, хищный ростовщик, который отказывает Джорджу в ссуде на покрытие пропавшего депозита. Грядущий аудит – вот что приводит Джорджа к попытке самоубийства: страховой полис на его жизнь может покрыть недостачу, сохранить возможность выплат по дому и ссуде и гарантировать, что его клиентов не вышвырнут из своих домов. Когда ангел-хранитель устраивает ему экскурсию по миру без него, Бэйли начинает видеть, что смысл его жизни на земле был в том, что он сберег своих сограждан, не дал отобрать у них дома и защитил от грабительской арендной платы Поттеру. И даже необычайно трогательный финал фильма – на котором я плакал, как всегда, – показывает, как горожане Бедфорд-Фоллз собираются вокруг своего любимого ссудного банкира Джорджа Бэйли, и у каждого в руке деньги, чтобы покрыть пропавший депозит, и радостное празднование финансового излишка, когда Джордж видит, что денег у него теперь даже больше, чем нужно для спасения банка от краха.

Я рискую вывести отсюда слишком сильное заключение (но лишь потому, что пытаюсь как-то сбалансировать то, что тогда уже понял, с тем, чего все еще не понимал): наиболее стойкая из американских рождественских сказок, входящая в число наиболее популярных американских произведений искусства, уже предвидела нацию, которой мы станем, – обнищавшие, кругом в долгах, наши слишком мягкие служители пали перед крепкой хваткой прибыли ради прибыли, наши судьбы расчерчены владельцами имущества, а американская мечта буквально становится жертвой конфискации залога, где даже самые нематериальные наши проблемы единственно верное решение могут найти в накоплении наличных. Чтобы не видеть такую картину, надо было принять решение ее не видеть. Примерно через год мои акции в «Тимур капитал» сделали меня достаточно богатым, чтобы понять то, чего не понимал я в тот вечер, беседуя с Майком: деньги приносят с собой свою точку зрения, и твое имущество, когда его станет достаточно много, заставит тебя видеть мир с его точки зрения.

В тот вечер в «Ред рустере» я хотел услышать нечто другое. Я хотел, чтобы Майк подтвердил – вопреки всеобъемлющему цинизму своего мировоззрения, – что он все еще верит в поворот истории к справедливости – как бы медленно он ни происходил. Но он говорил: нет, он в это не верит. Он говорил: имущество имеет свои интересы, и эти интересы всегда будут обслужены в первую очередь. И он говорил: справедливость есть воля сильных, опирающаяся на слабых, а сильные – это те, кто владеет. Расставаясь со своими либеральными гуманистическими иллюзиями, он делал единственное честное утверждение для сохранения надежды, этими иллюзиями питавшейся. Тогда я не мог различить этих нюансов, потому что все еще верил – как формулирует Джордж Бэйли в цитате, начинающей эту главу, – что живущий и умирающий сброд значит больше, должен значить больше, чем стоимость его накопленной арендной платы значит в ведомости для собственника. В то время я все еще надеялся, что история в конце концов будет благосклонна к слабым и праведным, в то время я не мог сложить отдельные кусочки в картину, свидетельствующую о мрачных истинах, которым я сопротивлялся.

Фильм кончился перед самым рассветом. Что-то во мне волновалось, не успокаивалось. Я встал с дивана, подошел к окну, где из-под облаков над восточным Гарлемом стали появляться первые лучики дня. Сквозь одинарное стекло доносились далекие поскрипывания и рычания труженика-мусоровоза. Помню, как стоял там, ощущая, как во мне нарастает что-то твердое и живое, прохладное, для чего у меня не было точных слов. Моя внутренняя музыка была слишком нежной, смазанной личными желаниями и неодолимыми нуждами. Мне надо было найти новые слова, новый язык. Более холодные ноты и значения. Дребезжащие аккорды для песен порезче – гимнов эзотерическому грохоту, упадку, доллару, нашей занедужившей стране и ее идущим на дно мифам. Но все это, как и инаугурация Трампа, еще было впереди. А в то утро перед своим окном в Гарлеме я ощущал только одно: для меня настало время слушать не только свое полное надежды сердце.

VIII. «Лэнгфорд против Релайанта», или как заканчивается американская история моего отца

В октябре 2012 года мой отец принимал пациентку по имени Кристина Лэнгфорд – двадцатишестилетнюю блондинку на раннем сроке беременности с давней сердечной проблемой, известной как «синдром удлиненного интервала QT». У Кристины еще в детстве диагностировали эту болезнь, которая в результате физических упражнений, эмоционального возбуждения или просто во сне может вызвать серьезные нарушения сердечного ритма. Если точно, – и критично для этого рассказа – «синдромом удлиненного интервала QT» называется увеличение выше нормы интервала между двумя сердечными сокращениями. Если оно сохраняется хоть сколько-нибудь продолжительное время, то может привести к внезапной смерти. Синдром удлиненного интервала QT наблюдался и в семье Кристины. Он был у ее матери Коринны, он послужил причиной смерти Кэли, девятилетней сестры Кристины. Сердце девочки остановилось воскресным днем, когда она задремала после того, как помогала деду ухаживать за коровами на семейной ферме в Кендалле, штат Висконсин. Это такой городок на западной окраине штата. После смерти Кэли ткани девочки и других членов семьи тщательно проанализировали, и выяснилось, что и Кэли, и Кристина, и их мать – все носители гена, приводящего к синдрому удлиненного интервала QT.

Кристина и ее мать годами принимали бета-блокаторы – препараты, замедляющие и регулирующие сердечный ритм, и все это время ни у одной из них не наблюдалось никаких серьезных симптомов. Но потом Кристина забеременела. Как-то вечером, гуляя по интернету, она набрела на статью, предупреждающую о потенциальных рисках приема бета-блокаторов для зародыша. Препарат, на котором она сидела с ранней юности, возглавлял этот список. Наутро Кристина позвонила своему врачу. Он направил ее к моему отцу – тот считался ведущим специалистом в штате по всем видам загадочных нарушений сердечного ритма.

К 2012 году отец уже приближался к концу своей профессиональной деятельности. Он уже прошел два с половиной цикла подъема и спуска: первая его кардиологическая практика, как вы можете припомнить, вылетела из бизнеса в начале девяностых, вторая едва-едва избежала краха от последствий крушения Всемирного Торгового Центра. По всей стране у врачей с коричневой кожей после одиннадцатого сентября сократилось число пациентов, и кардиологическая группа отца – где работали почти сплошь выходцы из Южной Азии, не стала исключением. Сорок процентов своего бизнеса он потерял за три месяца, и мало кто из этих пациентов потом вернулся.

Чтобы компенсировать утраченные мощности, отец прибег к контринтуитивной стратегии: расширяться в сельские регионы штата. Там у людей наверняка тоже есть сердечные болезни, и обычно этим людям до врача несколько часов пути, так что в те дни, на которые назначены осмотры и анализы, приходится ночевать в отелях больших городов. Отец решил – и уговорил врачей из своей группы, – что более короткие поездки и возможность перед процедурой ночевать дома перевесят сознательное или подсознательное предубеждение, могущее быть у пациента.

По рассказам отца, прошло полных пять лет, прежде чем группа увидела результат, но к 2007 году ее врачи принимали больше пациентов, чем любая другая кардиологическая практика в штате. И вскоре поразительный рост группы привлек внимание корпоративной сети здравоохранения, которую я в данном контексте буду называть «Релайант Хелс». В 2010 году кардиологическая группа моего отца оказалась выкуплена «Релайантом», и возникший конфликт управленческих культур (с одной стороны врачи, с другой – бизнес-администраторы) оказался важным фоном для той истории, которую я собираюсь рассказать.