Элегии родины, стр. 38

– Мистер Ахтар? – спросила она.

– Прошу прощения… чем могу быть полезен?

– Агент Уоткинс, КЦБ. – Видимо, мое недоумение отразилось у меня на лице. Она пояснила: – Комиссия по Ценным Бумагам.

– Да-да, понимаю.

– Я надеялась, что у вас найдется немного времени поговорить со мной про Риаза Ринда. Может быть, рассказать о вашем участии в его предприятии «Тимур капитал». Насколько я понимаю, вы как раз в марте продали большой пакет его акций.

– И это… гм… проблема? Мне, наверное, нужен адвокат?

В моих устах этот вопрос прозвучал как строчка из халтурного романа.

И ее ответ был не менее штампованным:

– Только если вы сделали что-то такое, о чем не хотите, чтобы я узнала. – Она улыбнулась мне ободряющей улыбкой: – Нет, если честно, я пришла поговорить с вами про мистера Ринда и буду благодарна за любое время, которое вы сможете мне уделить. Конечно, вы можете пригласить адвоката, если хотите. Я никак не могу вам в этом помешать.

Бросив окурок на ступени, она раздавила его подошвой, потом бросила на меня внезапно обеспокоенный взгляд:

– Мне не положено так поступать… но вы не против, если я зайду в ваш туалет?

– Да нет, конечно… агент Уоткинс, я не ошибся?

– Закия Уоткинс, – сказала она благодарно, указывая на свой бейдж. – Нью-Йоркский офис.

Как было переработать эту кашу сигналов, то угрожающих, то заговорщицких, то приглашающих, а теперь показывающих беззащитность? Я шагнул в сторону и пропустил ее. Она поднялась со мной на три пролета и остановилась, явно запыхавшись, перед моей дверью.

– Пора эти чертовы сигареты бросать, – выдохнула она, потирая рукой лоб.

Оказавшись внутри, она тут же скрылась в туалете. Я нервно ждал звука воды, понимая, что прием с туалетом, как бы ни был рудиментарен, сработал. Выйдя оттуда, она села на складной стул у складного столика, который у меня проходил как обеденный. Я спросил, хочет ли она кофе.

– Конечно, если вы его сварите… Вы тут… Э-э… – проговорила она, оглядываясь. – Вот тут вы и живете?

– Как видите.

– А еще комнаты есть?

– Только спальня. – Я показал на единственную дверь. – Тут была студия. Поставили стену, но на односпаленную квартиру все равно мало похоже. Хотя мне места хватает.

– Не то жилье, которое я ожидала увидеть у такого человека, как вы.

– Какого именно человека?

– Такого, который продает сто двадцать пять тысяч акций, которые получил до публичного предложения.

– Это было предложение для родных и близких.

– Но вы же не родственники.

– Нет, мэм, не родственники, – я поймал себя на том, что стал называть ее «мэм», – но мы уже несколько лет хорошо знакомы.

– А как вы познакомились?

Готовя кофе, я изложил краткую историю нашего знакомства. Встреча в театре, гала-концерты, в результате которых я был назначен в совет, мое участие в фонде как сочувствующего и члена исполнительного комитета, деньги, которые оставила мне мать, предложение Риаза их разместить, взлеты и падения акций «Тимура», и наконец – и самое важное – ранний прогноз Риаза о цене двадцать долларов за акцию, которую он назвал вероятной, но не на сто процентов, и ради которой определил срок до продажи моих акций в четырнадцать месяцев. Это никак не могло быть расценено как торговля инсайдерской информацией, а я думал, что именно это ее и интересует.

– Но вы же знаете, за сколько они теперь торгуются? – спросила она.

Я ответил, что после продажи перестал следить.

– Сорок пять долларов час назад, – сказала она, следя за моей реакцией. – Немножко сожалеете, что продали, нет?

– Даже не знаю. Нет, пожалуй, – ответил я, пожимая плечами. – Я и так не очень знаю, что мне делать с двумя с половиной нажитыми миллионами. И понятия не имею, что бы стал делать с пятью. Могло бы появиться желание начать их реально тратить.

Она пожала плечами и вытащила блокнот. Тут до меня дошло, что она только теперь перешла к истинной цели своего визита.

– Мистер Ринд когда-либо упоминал Уилкс-Барре или Скрэнтон, штат Пенсильвания?

– Ну, да, конечно. В смысле, он же сам оттуда.

– Но он что-нибудь говорил о продажах своих продуктов тамошним муниципалитетам?

– Насколько я помню, нет.

– Насколько вы помните?

Она мне не верила.

– Нет. Не упоминал. В смысле, о продаже продуктов.

– Так что он говорил?

– У ваших вопросов есть какая-то причина?

Она помолчала, но не ответила, а задала другой вопрос:

– Говорил ли он вам что-то конкретно про Темекулу, штат Калифорния?

– Нет.

– Мерфрисборо, Теннесси?

Я покачал головой.

– Шейбоган?

– Шейбоган, штат Висконсин?

– Угу.

– К чему все эти вопросы?

– Вы и правда не знаете?

– Не знаю, – сказал я с нажимом. – Правда не знаю.

Она достала новую сигарету, постучала ею по ногтю, рассматривая меня и все еще ожидая, кажется, какого-то знака, который покажет, раз и навсегда, можно мне доверять или нет.

– Вы когда-нибудь обсуждали дела «Тимур капитал» во время вашего участия в совете фонда?

– Никогда. Я даже не слыхал о нем ни разу до того, как Риаз предложил вложить туда деньги, оставленные мне матерью.

– Но все же вы покупали акции, будучи еще в составе совета?

– Да, но я уже сказал: перед тем, как я инвестировал деньги, был всего один разговор. Риаз мне сказал, что с удовольствием присмотрит за моими деньгами. И я ему их отдал. Получил извещение, что я – акционер. После этого время от времени на почту приходила информация. Вот, собственно, все.

– И вы никогда не спрашивали его о бизнесе, или о…

– Спрашивал, наверное, но никогда ничего конкретного. «Как оно там?» или «Надеюсь, ты еще мои деньги не промотал». Я настроил уведомления Гугла на новости о компании, так что если приходило что-то хорошее, я ему посылал сообщение с поздравлением. Я думал, что неплохо понимаю этот бизнес, но не настолько, чтобы досаждать Риазу советами.

Она кивнула, сигарету заложила за ухо.

– Так у вас никогда не было разговора о тех муниципалитетах, что я назвала, и не было обсуждений с их упоминанием, в которых вы участвовали или которые слышали в то время, как занимали должность в фонде?

– Ну, нет, это не так. Я слышал о каждом из этих географических названий. Просто не от него.

– Потому что…

– Потому что эти города блокировали решения о строительстве у себя мечети. – Она кивнула, явно зная об этом факте, и делая какие-то заметки в процессе разговора. – Фонд обращался в пиар-контору, чтобы они осветили то, что в каждом из этих городов произошло.

– И?

– Истории опубликовали. Привлекли много внимания вообще-то.

– И это все, что вы слышали?

Она подняла глаза от блокнота, и голос ее звучал скептически.

– Все. Честно, все.

Она снова сверилась со своими записями, еще раз оглядела квартиру.

– Так вы правда тут живете?

– В ванной у меня зубная щетка. Могу показать ее и договор аренды на квартиру.

Она улыбнулась.

– В детстве я долгое время прожила в трех кварталах отсюда, на Сорок Седьмой.

Она встала из-за стола.

– В квартале Малькольма?

У нее загорелись глаза:

– Моя бабушка его знала. Видела его, когда он выходил в этих сумасшедших джазовых костюмах – до того, как он познакомился с Элайджей. – Она пробралась тем временем к окну, где я приклеил скотчем к раме снимок моей матери. На фото она была молодой женщиной в красном с белым шальвар-камизе и с накинутой вокруг плеч белой дупаттой. – Это кто у вас?

– Это мама. Здесь ей двадцать три.

– Красивая женщина. Может, стоило найти место получше для этого фото.

– Ну, я… она умерла год назад, и я… в смысле, я его тут повесил. То есть я знаю, что это звучит странно, но понимаете – она мне много снилась… снилось, что она не хочет уходить. Ну, вот я ее повесил рядом с окном, чтобы знала… в смысле, хочу сказать, если она еще здесь, ну, где-то рядом…

Я замолчал. Не понимаю, почему я это ей рассказал. И еще эмоционально завелся.