Элегии родины, стр. 29

– Да, ноги у него отлично выглядят, – сказал Риаз.

Эмили посмотрела на него, склонив голову набок, и густая путаница рассыпавшихся после спектакля волос стала похожа на каштановую швабру. Я подумал, что вижу, как она отметила то же интересное притяжение, не имеющее очевидного источника.

– Я вас перебила; повторите, пожалуйста, как вас зовут?

– Риаз. Риаз Ринд.

– А меня Эмили.

– Очень приятно, Эмили. Еще раз скажу – какая удивительная работа! Я серьезно.

– Вы не могли этого не сказать, но все равно спасибо.

– А как вы определили, что это у Скаддена? – спросил я.

– Наверняка это могли бы быть еще полдюжины юридических фирм города, – ответил он. – Но партнер, наезжающий на стажера насчет Израиля… Я там был, я эту сцену видел. Ушел оттуда за пять лет до одиннадцатого сентября, так что мне не было настолько плохо. Но письмена на стене уже были. Я все подсчитал – и ушел.

– Подсчитали? – спросила Эмили.

Он быстро оглядел комнату, будто замеряя нашу возможную реакцию на то, что он собирался сказать:

– Поддержка Израиля была негласным правилом. Вот так, как это в вашей пьесе. Я даже подумал, не работали ли вы там сами – или знали оттуда кого-нибудь.

– У меня есть друг, – ответил я. – Который вообще-то еврей.

Он кивнул:

– Это было ясно. Никто там не продвинется, если у него есть хоть что-то напоминающее чуть отклоняющуюся точку зрения на Израиль. «Чуть отклоняющаяся» – это значит «хоть в чем-то критическая». В смысле, если вы не еврей. И даже если еврей.

– Вы мне будете рассказывать, – фыркнула Эмили, подняв стакан с виски в пародии на тост. Никто не засмеялся.

– Но… я в том смысле, что у нас у всех есть взгляды, которые мы обсуждать не готовы. Так ведь? У меня, я знаю, есть.

– Что я терпеть не могу мужчин? – сказала Эмили, отпивая из стакана.

Риаз улыбнулся:

– Это жестко.

– Хм. Если бы я только могла говорить это чаще.

Ее заинтересованный взгляд задержался на нем.

– Всех мужчин? Да, Эмили? – спросил раздраженный голос. Это был тощий, давно страдающий Эндрю, один из актеров спектакля, лысеющий британец с кривыми зубами. На первых репетициях он запал на Эмили, и после случившегося у них однажды, по слухам, быстрого контакта в перерыве репетиции, стал забрасывать ее потоком все более холодно встречаемых стихов. (Я их видел, они были ужасны). Она просила его перестать, но он не переставал. Пришлось вмешаться режиссеру и пригрозить его уволить. – И даже собственного отца?

– Отца в особенности, Эндрю. Ты должен был бы знать.

– Откуда?

– Потому что я тебе говорила: ты очень на него похож.

Она отвернулась и выпила снова.

Эндрю злобно уставился в ее профиль, щеки у него загорелись. Потом он встал и вышел.

Я посмотрел на Риаза и увидел у него на лице выражение, которое мне предстояло видеть еще не раз в последующие годы, когда я узнал его лучше: чуть-чуть приподнят подбородок, губы сомкнуты, пустой изучающий взгляд выражает удовлетворение без удовольствия. Тогда я этот взгляд не расшифровал, но потом понял: он надеялся на раздрай, он питался раздраем. Сеять конфликт и смотреть на катастрофу – это был его образ жизни. Для него все подлежало торгу – это мне тоже еще предстояло открыть, – и не только потому, что он практически все свое время заключал сделки. Я думаю, он нашел свой метод работы частично из-за той скрепляющей простоты, с которой воспринимал жизнь как таковую. Это все было очень просто: бери все, что хочешь, применяя любые средства, для того необходимые. «Это все прекрасно, когда тебе нужны предметы, – сказал я ему однажды в обед за бургерами в «Шейк Шак». – Но разве таким образом действий можно добиться хороших отношений?».

– Например, каких? – спросил он.

– Например, дружбы, – ответил я.

Секунда прошла, прежде чем улыбка на его лице открыла свою полную, польщенную природу. Вот тут до меня дошло, что даже тут работала тактика: он нашел способ заставить меня сказать то, что надеялся услышать, а именно – что для меня ценна его дружба. А вот ответ его ни в малейшей мере дружелюбным не был:

– Дружба – великая вещь. Но она никогда еще никого не сделала миллиардером.

Встреча с Риазом в театре была короткой. Вскоре после вспышки Эндрю явился из своей гардеробной Ашраф, а потом пришла пора менеджеру сцены запирать здание. Эмили предложила всем перебраться в бар на углу, я извинился. Уже три недели каждое утро в пять тридцать я просыпался со звучащим в голове диалогом, готовый его записывать. Мне не хотелось, чтобы долгий вечер или выпивка помешали этому потоку.

Через два дня я услышал от Эмили, что вечер закончился у Риаза дома. В тот день я заглянул в театр между представлениями и застал Эмили в дверях ее гардеробной. Увидев меня, она махнула мне рукой, подзывая, с лукавой улыбкой. Ее подруга Джулия – я ее видел до того, красавица с несколько волчьим лицом и волосами цвета воронова крыла, – сидела у зеркала с полным стаканом янтарной жидкости, которую смотрела на свет.

– Даже на вид будто в нем золото, – сказала Джулия, поднося стакан к губкам.

Эмили погрузилась в кресло и смотрела, как Джулия смакует напиток, и на ее лице все сильнее разворачивается восхищение, будто она не в силах поверить ощущениям. Она недоверчиво покачала головой и протянула бокал обратно подруге. Эмили его взяла, отпила, облизнула губы, тоже покачивая головой от восторга и не в силах поверить. Потом протянула стакан мне.

Где-то лет за пятнадцать до того, в середине девяностых, я как-то оказался на ужине в Верхнем Ист-Сайде, где открыли двухквартовую бутыль «шато-марго» урожая 1959 года – к бараньей ноге, главному блюду, – и где я, попробовав вино из налитого мне бокала, наконец понял логику затрат тысяч долларов на бутылку какого-то питья. Я не знаток. Я не могу отличить ягодную нотку от шоколадного букета или различить намек на весенние цветы, который уловила моя соседка по столу, возникающий, как она сказала, когда вино оказалось в бокале. То, что испытал я, было, вероятно, тем не менее замечательно для такого девственного вкуса, как мой. У меня на языке вино почти волшебным образом исчезло, сменившись чистым ощущением, поглощенным соединением богатых и темных намеков, вкрадчивой горечью, умеренным еле слышным эхо чего-то, бывшего когда-то сладким, округлившимся и собравшимся ныне – нарастающее, развивающееся ощущение, открывающее тот идеал, на который, как теперь ясно, постоянно указывали мои прежние встречи с красным вином. Но примечательнее, чем ощущение развоплощения, было само это развоплощение: помимо моей воли происходящая сублимация жидкости в чистое вкусовое чувство, гладкий переход в нематериальное, что ощущалось, откровенно говоря, как нечто метафизическое.

И вот это знакомство с «шато-марго» пятьдесят девятого года – единственное, что я могу сравнить со вкусом жидкости, которую подала мне Эмили, этого напитка, светлого и ворсистого, вложенного в оболочку медовых сот и дуба, взрывающегося с обезоруживающей непосредственностью в нечто за пределами ощущения, осколки молнии, гаснущие в насыщенной глиной воде. Джулия была права – выглядела жидкость, как будто в ней золото, и на вкус казалось так же.

– Правда же, невероятно? – спросила Эмили, глядя, как я пью.

– Абсолютно верно. Что это такое?

Она подняла бутылку:

– «Паппи Ван Винкль» двадцатитрехлетней выдержки. Святой грааль всех бурбонов. Слышала о нем, но никогда не пробовала.

– Как ты думаешь, сколько он стоит? – спросила Джулия.

– Ты его сперва достань. Его делают вроде как семьсот бутылок каждые десять лет. Понятия не имею, сколько за него берут на заводе, но в интернете кто-то продает неоткрытую бутылку за пятнадцать тысяч долларов. – Эмили обернулась ко мне: – Мы в тот раз оказались у Риаза. В смысле, у него дома – и это было невероятно.

– А где это?

– Ист-Энд-авеню. У него четыре верхних этажа. На лифте поднимаешься на первый, а потом еще внутренний лифт для передвижения между этажами в квартире. Внутренний бассейн. Нет, не джакузи, настоящий бассейн, немаленький. Марокканская плитка, арки с лиственным орнаментом. Риаз нас привел в комнату, полную суфийских манускриптов. Другая – только для бурбонов – больше моей гостиной. И стены по обе стороны от пола до потолка уставлены бутылками, а посередине стойка вроде колоды мясника. Я увидела на полке «Ван Винкля» и вскрыла его. В смысле, я хотела только взять посмотреть, но Риаз его тут же снял, вскрыл и налил мне стакан. Я чуть в обморок не хлопнулась. А он смотрел, как я его пью, – наверное, у меня был такой вид, будто я в оргазме. И он мне сказал, чтобы себе оставила.