Элегии родины, стр. 20
Я посмотрел на отца – у него глазах блестели слезы.
– Такие бедные и все равно такие счастливые, – сказал он, шмыгнув носом.
Я не понял, о чем он на самом деле плачет. Не уверен, что об этих детях.
С главной артерии мы свернули на дорогу едва ли шире нашей машины, и вскоре Зайд остановился перед большой ржавой коробкой – больше всего похожей на заднюю треть грузоперевозочного контейнера. У входа висел наглухо задернутый чистый зеленый занавес, и вся конструкция поднималась над землей на нескольких бетонных блоках. Это возвышение, простота однооконной конструкции выделяли эту лачугу из прочих.
Зайд выскочил и открыл дверцу отцу, бормоча свое «бисмилля». Из-за края занавески высунулось женское личико. Как и Зайд, его обладательница была темнокожей, нос у нее был проколот. Когда мы с отцом выгрузились из машины, она поправила свою дупатту, проверив, что волосы закрыты полностью. Зайд заговорил с ней на гуджарати и залез в лачугу (ступеней не было), потом обернулся помочь отцу подняться. Когда они скрылись внутри, я вгляделся им вслед. Единственная комната была обставлена очень скудно. Выцветший ковер, покрывающий большую часть пола, привинченные к стенам полки, где лежали одежда и кастрюли, матрас в углу, где с трудом поместятся двое, а рядом с ним намного меньший, где лежал неподвижно их сын. Пальцы отца уже лежали на шее ребенка, проверяя пульс, открывали его спящие глаза для осмотра. На правой стене вытяжной вентилятор, на удивление поддерживающий прохладу в помещении. Увидев меня, Зайд подошел, наклонился и спросил, не хочу ли я чаю.
– Нет-нет, но спасибо, – ответил я по-пенджабски.
Он вытащил сигареты и протянул мне. Я выбрал одну и дал ему поднести мне огня.
Ожидая, я стоял в переулке и курил. Здесь было чище, легче было не реагировать на тошнотворный запах людских отходов. Через улицу сидел на корточках, прислонившись к фанерной стене, человек с густой бородой, крашенной хной. Я кивнул в знак приветствия, он не реагировал. Дальше три женщины склонились над металлической лоханью, занимаясь стиркой. Издали снова стали слышны поющие детские голоса, звенящий на ветерке пестрый хор.
В переулок вышел Зайд, подошел ко мне, закуривая. Его манера изменилась по сравнению с прежней – он потеплел, стал нервно-разговорчивым. Спросил, правду ли говорил ему Насим, что мой отец – знаменитый в Америке доктор.
– Машаллах [16], – сказал он. – А вы тоже доктор?
– О нет, – ответил я со смехом, который его заметно озадачил. – Я писатель, – добавил я, чем еще больше смутил его мысли. По-пенджабски я говорил, скажем мягко, неуверенно, что мне великодушно и слегка насмешливо прощалось моими многочисленными родственниками, которые почти все сами неплохо владели английским. И хотя я пробыл в Пакистане уже три недели, только в этом разговоре с Зайдом я всерьез понял, как плохо говорю по-пенджабски. – Да, он очень знаменитый доктор по сердцу в Америке, где мы живем. Но он хороший доктор по всему, и очень хорошо лечит больных детей. Детей он любит.
– Машаллах, – повторил Зайд. – Счастье никогда не оставляет Усаму. – Увидев, как я оторопел, Зайд засмеялся. – Моего сына, я имею в виду. Не сагиба бен Ладена.
Я заметил, что он, затягиваясь, наблюдает за моей реакцией. Выдохнув, он показал рукой себе на грудь:
– Я – Зайд. У Посланца Божия, да будет с ним мир, тоже был Зайд.
Он заговорил теперь более формально, с интонациями, свойственными урду, и его манера снова изменилась.
– У Зайда, принадлежавшего Пророку, был сын – и звали его Усама. Хазрат Али был одним из львов Божиих, другим был Усама. Львенком, – сказал он с улыбкой, стряхивая пепел с сигареты.
Напротив нас сидел старик, прильнув губами к трубке и следя за нашим разговором. Песня детей звучала теперь ближе, будто они шли к нам с другого конца переулка.
– Это красивая история. Хотите, я ее вам расскажу?
– Конечно.
– Когда сыну Зайда Усаме было десять лет, он начал молиться. Однажды он спросил Пророка, да будет с ним мир, может ли он идти с мужами в битву. «Я достаточно взрослый, чтобы стоять рядом с тобой, Пророком Божиим, в молитве, так почему же я не настолько взрослый, чтобы идти воевать с врагами Господа нашего?» Можете себе представить? Он любил нашего Посланца, да будет с ним мир, любил его так сильно, что хотел быть рядом с ним даже в битве. Конечно, он был слишком молод, и Пророк, да будет с ним мир, сказал «нет». Но Усама стал спрашивать каждый год, и каждый год ответом было «нет», пока ему не исполнилось семнадцать. И тогда наш великий Посланец, да будет с ним мир, сказал «да»! И каким же великим воином стал Усама! Таким великим, что стал самым молодым генералом в армии. Можете себе представить!
Я в ответ сказал лишь тихое «машаллах», не зная, что еще можно тут сказать.
И тут мимо нас промчался табун детей, уже не поющих, они мчались, лупя на ходу «мерседес» палками и камнями, вереща от необузданной радости. Зайд заорал на них, но они уже скрылись в переулке. Старик на той стороне дороги продолжал курить и смотреть на нас.
Пока Зайд осматривал машину, я мучился вопросом, с трудом укладывая его в свой слабенький пенджабский, ища достаточной меры почтения в выборе слов, чтобы ни в коем случае нечаянно не оскорбить. Когда я наконец определил форму для своего вопроса, Зайд вернулся на место рядом со мной, видимо, успокоившись, что новых царапин нет.
– Вы надеетесь, что ваш Усама тоже станет когда-нибудь великим воином?
Беспокоился я зря: Зайду явно было приятно это услышать. Но я не ожидал, что его ответ будет настолько несложен:
– Если он сможет отдать свою жизнь, чтобы сделать мир лучше, иншалла; если он сможет своей жизнью оправдать имя, которое носит, – какой же иной милости может просить отец для своего сына?
Воспоминание о Скрэнтоне
IV. Страна Господа Бога
Лет десять назад я возвращался в Гарлем с севера штата Нью-Йорк, где провел уикенд с родителями на курорте Фингер-Лейкс, куда они ездили раз в пару-тройку лет – экскурсия, памятная не только потому, что именно тогда мой отец объявил, что я был зачат на втором этаже этого курорта в номере с «озерной» стороны (в каком именно, он уже точно не мог вспомнить), – но еще и потому что тогда я в последний раз видел мать перед тем, как ей диагностировали рецидив рака, в конце концов и взявшего ее жизнь. И вышло так, что пока я ехал по восемьдесят первому шоссе, мой «сааб-900» стал извергать белый дым из выхлопной трубы, по крайней мере, так мне сообщил сотрудник полиции штата Пенсильвания, остановивший меня, чтобы узнать, не перегрелся ли у меня двигатель. Вот тогда я впервые в жизни увидел, как зашкаливает стрелка термометра. Мы открыли капот, и вонючий пар чуть не обжег нам лица. Полицейский засмеялся, вытащил платок, вытер щеки и лоб, а я сделал то же самое рукавом.
Еще когда полицейский подходил к машине, я успокоился, глядя на его медленные, рассчитанные движения, слыша его сдержанный ободряющий голос с интонациями, говорящими (как я понял), что он хочет только помочь. Эта его реакция лишь подтвердила мое впечатление.
Он был очень бел, с мальчишескими чертами лица, хотя в этих закругленных скулах, в монгольской раскосости глаз было что-то древнее. Поляк или серб, подумал я, хотя фамилия на униформе не говорила ни о какой очевидной этнической принадлежности: МЭТЬЮ.
Мы отступили от машины, и он показал вперед, в сторону съезда. Он сказал, что здесь недалеко Кларкс-Саммит, где есть мастерская. Он подозревал, что сотрудники дорожной службы отгонят мою машину именно туда, а он, надо признать, слышал о тамошнем сервисе только плохое.
– Я знаю одну мастерскую в Скрэнтоне, сам всегда туда обращаюсь. Это чуть дальше, но они пришлют за вами свой эвакуатор. Владельца я знаю, они хорошо все делают. Если хотите, с радостью ему позвоню.