Лекарь Петра Великого (СИ), стр. 49
— А куда ж его, на снегу бросить? Еще час пролежит, так и без Фогеля пропадет.
— Только пьяных нам тут и недоставало, — проворчал Евсей, но за рогожей все-таки пошел.
Прохор лежал на боку у самого плетня, щекой в снегу. Овчинный полушубок у него распахнулся, шапка валялась в стороне. Даже на морозе от него несло перегаром.
Я присел рядом и нащупал пульс на шее. Сердце билось ровно, а дышал Прохор шумно, с храпом. Руки у него были холодные, но пальцы еще гнулись.
— Голову ему держи набок, — сказал я Кузьме. — Если его вывернет, чтобы не захлебнулся.
Мы подхватили Прохора под мышки и подняли. Он открыл один глаз и долго, мутно разглядывал Кузьму.
— Что такое? — Прохор дернулся, но только повис у нас на руках. — Вы кто такие? Я вас не знаю, идите к черту!
— Ты, дружок, сперва дорогу покажи, авось и пойдем, — буркнул Кузьма и перехватил его поудобнее. — Только ногами перебирай, на руках тебя никто носить не станет.
Прохор что-то промычал и зашаркал валенками по снегу. Потом он уронил голову Кузьме на плечо. По дороге я подобрал его шапку.
В сарае Евсей уже расстелил рогожу у полога, рядом с Осипом. Мы положили Прохора на бок, лицом к стене. Евсей принес охапку свежей соломы, и мы укрыли его до плеч. Еще я накрыл ему голову краем рогожи. Среди наших бритых макушек нестриженые волосы бросились бы в глаза с порога.
Едва я сунул шапку под лавку, как с огородов донеслись голоса. Скоро они были уже рядом, и снег заскрипел у самых ворот.
Вошли четверо в тулупах, у двоих в руках еще были ведра. Вихрастого и щуплого я помнил еще по первому дню в лазарете. У щуплого левое ухо распухло и налилось синевой. Видно, это его утром у проруби угостил наш Фрол.
— Где ваш подлекарь? — с порога спросил щуплый.
Кузьма сложил руки на груди и загородил собой проход.
— Не знаем, не видели, мы ему не нянька.
— Может, за дровами ушел, — отозвался Евсей от печи, не оборачиваясь.
— Где видели, там и ищите, — добавил Кузьма.
— Видели его у вашего плетня! — Щуплый ткнул пальцем в сторону огородов. — Лежал там, лыка не вязал. В его сарае пусто, один мальчишка сидит. Куда вы его дели? Сам он уйти не мог, он и на ногах не стоял.
— Значит, мог, раз ушел, — пожал плечами Кузьма.
— А ну показывайте своего! — Вихрастый шагнул к Кузьме вплотную. — Знаем мы вас, Келлеровых. То вы у проруби в драку лезете, то посреди бела дня песни распеваете. Все с вами понятно, одного поля ягоды.
Похоже, утром у проруби они ничего не добились кулаками. Теперь им хотелось нагадить нам по-другому, и пьяный Прохор пришелся им очень кстати.
Щуплый повернулся ко мне.
— А ты чего молчишь, ученик? Ты ж тут вроде главный.
— Подлекарь мне не докладывается. Ему при больных сидеть не положено, на то служители есть.
Щуплый хмыкнул и шагнул за порог. Тут под соломой у полога раздался густой храп.
Евсей разом зашелся надсадным кашлем на весь сарай. Кашлял он долго и бил себя кулаком в грудь. Я даже поверил бы, не знай я, что Евсей здоров.
Щуплый покосился на кашляющего Евсея и остановился. Перед ним рядами лежали бритые больные, у стены стояли ведра.
— Раз уж пришли, так подсобите, — сказал я и подвинул к нему полное ведро. — Вынесите, а то у нас рук не хватает.
Щуплый отступил на шаг и оглянулся на своих. Таскать чужие ведра на глазах у своих ему было стыдно.
— Сам свое ведро таскай! — Щуплый плюнул под ноги. — Пошли, ребята. Все одно сыщем, никуда он не денется. А Фролу вашему скажите, что за ухо мы еще сочтемся.
— Ты ухо свое побереги, — отозвался Евсей между двумя приступами кашля. — А то и второе такое же станет.
Митрофановы ушли по тропке к огородам. Евсей кашлял, пока их голоса не стихли совсем. Потом он вытер рот рукавом и сердито посмотрел на солому у полога. Прохор под ней по-прежнему храпел.
Прохор проспал до середины дня. Солома у полога зашевелилась, когда я шел мимо с ведром чистой воды. Сперва из-под рогожи показалась рука, потом всклокоченная голова.
Прохор приподнялся на локте и огляделся. Вокруг него рядами лежали бритые люди, над котлом у печи поднимался пар. Он долго молчал, потом ощупал свою голову и нашел волосы на месте.
— Я что, умер? — хрипло спросил он, заметив меня.
— Все шансы у тебя на это были, — ответил я и присел рядом. — Только не в этот раз.
Я подал ему берестяную кружку с остывшей водой. Прохор пил жадно, и зубы стучали о край. Только напившись, он, кажется, разглядел, где лежит.
— Это ж гнилой сарай… — Он перевел глаза на меня. — Это ж ты меня к своим вшивым притащил? Совсем с дуба рухнул? Смерти моей хочешь?
— Хотел бы я твоей смерти, так там бы тебя и оставил. Нашли бы тебя подручные Фогеля, так прилетело бы, что сам бы смерти пожелал. Или замерз бы к чертям собачьим, и вспоминай, как звали.
— Не замерз бы, — проворчал Прохор. — Чай, не первый раз.
— В этом-то и беда, Прохор, что не первый.
— О чем ты?
— О том, что Митрофановы тебя вовсю искали. Даже к нам заходили, вчетвером.
— И ты что? — Прохор побелел так, что щетина на щеках проступила темнее.
— А я тебя от них укрыл. Мне еще не хватало, чтобы у Ивана Федоровича из-за тебя бед прибавилось.
Прохор опустил глаза, и я видел, как у него задергалась щека. Потом он вскинул голову, и лицо у него стало злое.
— Что, голубчик, рад небось? Батюшку Ивана Федоровича прикрыл! А Прохор, значит, пьяный в снегу валялся, а ты его подобрал, благодетель. Весь такой хороший. Теперь всю жизнь мне это поминать будешь?
— Делать мне больше нечего, поминать такую ерунду. — Я сунул ему ржаной сухарь, размоченный в кипятке. — На, ешь да меньше ворчи. Сил тебе еще понадобится.
— Не нужны мне твои сухари! — Прохор все-таки откусил и зло зажевал. — И подбирать меня никто не просил. Сам бы встал.
Я ничего не ответил. Прохор уперся рукой в солому и попробовал подняться. Его тут же повело вбок, и он сел обратно, хватаясь за столб.
— Встанешь сейчас, так на тропке и свалишься, прямо прихвостням Фогеля в руки.
Прохор насупился, но спорить не стал. Он отвернулся к стене, натянул на себя рогожу и скоро снова засопел.
Мы вернулись к работе, и день пошел своим чередом.
В сумерках прибежал Кузьма, с порога стряхивая снег с сапог.
— Вернулся немец, Васька. Сидит у себя в дальнем сарае, пишет. Про Прохора у нас никто не спрашивал, а спросят — скажу, что за холстом пошел.
Оставлять все как есть было не дело. Сам Прохор вряд ли одумается и рано или поздно попадется на очередном штофе. Да и немцу о таком следовало знать. Отвечать за своего подлекаря все равно ему.
— Тогда пора будить, — решил я. — Отведу его к Ивану Федоровичу.
— Так зачем? — Кузьма уставился на меня. — Иван Федорович же его по миру пустит! Я ж его для того и прятал, чтоб немец не прознал.
— Уж лучше Иван Федорович, чем Фогель. Келлер хотя бы рассудит по справедливости, а что выкинет голландец, поди угадай. Митрофановы теперь его стеречь будут, и в другой раз тебя рядом не окажется.
Кузьма почесал затылок и вздохнул.
— Оно, может, и так. Только Прохор тебе за это спасибо не скажет.
— Мне его спасибо ни к чему.
Я растолкал Прохора. Он отмахнулся, не открывая глаз.
— Оставь меня, голубчик, я в печали.
— Вставай, Прохор, идем.
— Куда это еще? — Он приоткрыл один глаз.
— На доклад к немцу.
— Никуда я не пойду. Просплюсь, тогда уж и доложимся.
— Нет, дружок. Либо идем сейчас вместе, либо я пойду один, и тогда уж пеняй на себя.
Прохор долго смотрел на меня исподлобья и недовольно сопел. Я достал из-под лавки его шапку, и он нехотя поднялся.
До участка Келлера мы шли огородами, в обход чужих сараев. Под ногами хрустел мерзлый снег, кое-где горели костры. Прохор дважды оступался, и я ловил его за локоть, чтобы не упал. Всякий раз он сердито выдергивал руку.
Келлер сидел в углу дальнего сарая, отгороженном от больных рогожей. Там у него стоял стол из досок на козлах. На столе догорала сальная свеча. Кафтан на плечах у Келлера еще не просох от снега. Он поднял голову, увидел нас и отложил перо.