Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 81

— Значит, ставим две ёмкости, причём вторая с особо мощной и надёжной аэрацией, если я правильно всё помню, — Шарков потёр лоб. — Насосы, сепаратор, трубопроводы — это можно взять из запаса. На какой объёме хотите запускаться для начала?

— Для начала надо без особого размаха; я о кубометре думал. Может, и полтора куба получится.

— Полуторакубовые аппараты ещё поискать надо, — задумался Шарков. — Они у нас на небольших площадках очень востребованы. Давайте попробуем на малых, ноль три или ноль пять куба. Они у нас есть, их даже девать некуда, все их уже переросли. Но зато на таком можно уже проверить, как ведёт себя культура не в колбе, а в настоящем чане на реальной среде. И заодно расход сусла определить.

— Согласен. Но потом всё равно придётся переходить на кубометры.

— Потом и перейдём. А сперва надо понять, сколько у нас получится жира на килограмм израсходованных сахаров. И сколько времени займёт весь цикл, от засева до выгрузки. Вы мне можете хоть сорок процентов жира в сухой массе показать, но если ради этих сорока процентов придётся втрое увеличить расход гидролизата, то польза от такого производства окажется весьма сомнительной — мы и так с колёс работаем.

— Вот этим Лена сейчас и занимается, — заметил я. — Правда, пока что в лабораторных масштабах.

— Знаю, — кивнул Шарков. — И не требую от неё завтра готового промышленного регламента. Но для проектирования установки нужны хотя бы ориентировочные данные. Сколько часов первая стадия, сколько вторая, какова концентрация сахаров, сколько воздуха подавать, ожидаемая плотность культуры и так далее — иначе мы даже компрессор подобрать не сумеем.

— С компрессорами у нас и без того беда. — Это было сущим наказанием. Компрессоры трудились постоянно, с полной нагрузкой и постоянно так и норовили выйти из строя.

— Именно, Саша, причём я бы на вашем месте прежде всего проверил потребность в воздухе на стадии жиронакопления. Не расчётную, из литературы, а фактическую. Насколько интенсивно культура поглощает кислород, при какой продувке рост начинает тормозиться, и как себя ведёт при этом накопление жира. Вы ведь знаете, Александр Сергеевич, сколько нам пришлось возиться с аэрацией обыкновенных дрожжей.

Ещё бы не знать; даже ночью снится до сих пор.

— Значит, на опытную установку отдельный компрессор?

— Желательно. Во всяком случае, рассчитывать на воздух от основной магистрали не советую. Сегодня давление есть, завтра его уже не хватает, потому что запустили ещё один ростовой чан. Для опытного производства такие перепады ни к чему.

— Только без них не обойтись, — заметил я.

За окнами грохнуло, снаряд разорвался неподалёку, но — на другой стороне Обводного канала. Мы с Василием Ивановичем даже не подняли голов.

— Теперь сепарация, — спокойно говорил Шарков, быстро набрасывая схему процесса. — Вы же, Саша, хотите между стадиями отделять дрожжи от ростовой среды?.. Но что при этом станем делать со второй стадией? Там у нас опять получается жидкая культура, только уже с жиром внутри клеток. Её тоже надо сепарировать — значит, один и тот же аппарат должен обслуживать обе стадии, либо понадобятся два сепаратора.

— Для опытов одного хватит, если процессы развести по времени.

— Хватит, — согласился Шарков. — Но только для опытов. И промывку не забудьте, иначе остатки первой среды перенесём во вторую и нарушим вам режим азотного голодания. А когда дойдёт до непрерывной работы, потребуется уже другая схема. Впрочем, до этого нам ещё далеко.

— Нельзя, чтобы было далеко, Василий Иванович, — негромко сказал я. — Зима близко. Кольцо не прорвут, продукты так и придётся возить по Ладоге, она должна замёрзнуть, но это ещё не скоро. Баржи в Осиновце быстро разгружать не удаётся, порт совершенно не оборудован, да и что там за «порт», одно название. А калории людям нужны сейчас.

Шарков замолк, вгляделся в меня пристальнее.

— Когда вы, Саша, так говорите, мне страшно становится, — признался он вполголоса.

— Мне тоже, — проговорил я. — Потому что сейчас у нас ещё есть шанс приостановить эпидемию повальной дистрофии. Спустя месяц нормы придётся урезать ещё, потому что…

— Почему?

— Да потому что, Василий Иванович, немцы тоже не дураки. Ленинград с наскока не взяли, но и мы блокаду прорвать не смогли. Снабжение города идёт через Ладогу. Значит, что нужно сделать? — правильно, отрезать нам эту возможность. Двинуть на восток, на Тихвин, а потом завернуть на северо-восток, к финнам на Свири…

Я осёкся было, но Шарков не удивился моему знанию, хотя следовало бы — что финны на Свири, официально в газетах не сообщалось.

— Второе кольцо… — совсем тихо проговорил Шарков. — И тогда —

— И тогда у нас останется только то, что у нас есть здесь и сейчас. Те запасы, что уже завезли. Даже если фрицы до Свири не дойдут, а, скажем, только до Тихвина — это уже будет катастрофа. Потому что это последняя железная дорога к берегу Ладоги, грузы придётся везти чуть ли не просёлками.

Шарков молчал, только впалые щёки его залила бледность.

— Саша, — кашлянул он, — вы, честное слово, говорите, словно…

— Я только говорю, что согласен, выпуск белковых дрожжей снижать нельзя. И да, гидролизата понадобится ещё больше. Конечно, на первых порах объёмы будут небольшие…

— Пока небольшие, — согласился Шарков. — А потом? Вы же сами только что предлагали увеличить нормы выдачи «гуляша». Товарищ Жданов их утвердит, товарищ Павлов распределит по столовым, а мы возьмём и начнём забирать гидролизат на совершенно новое производство во всевозрастающих количствах? Надо готовить дополнительные мощности по гидролизу.

— Их и так в обрез. Надежда только на большие автоклавы с Металлического.

— Надеюсь, Константин Михайлович их поторопит, — вздохнул Шарков. — И лесорубы не подведут. Мы тут думаем насчёт гидролиза и молодого торфа — на Ириновское месторождение брошены сейчас большие силы. Люди работают охотно — специальные нормы питания всё-таки не зря вводили.

— Попробуем, — сказал я. — А теперь надо Полякова тормошить. Автоклавы с Металлического нам нужны как воздух.

— Я слышал там люди тоже усиленного питания добиваются, — негромко заметил Шарков. Видно было, что ему неловко.

— Думаю, надо дать — из того же резерва, — и я, взяв чистый лист бумаги, пододвинув чернильницу (никак не приучусь к этим перьям!) принялся составлять очередную докладную Константину Михайловичу Полякову — насчёт нового оборудования.

— Теперь последнее, — сказал Шарков, когда составленную бумагу отдали машинистке перепепечатывать. — Переработка готовового продукта; я, признаться, посмотрел на возможные способы экстракции жиров из дрожжевой массы и мне они не понравились, весьма. Растворители, потери, очистка, проверка…

— На тератогенность, — машинально добавил я, думая о процессе.

— Простите, на что? — удивился Шарков.

Чёрт. Опять двадцать пять. Что-то я сегодня совсем… заговариваюсь. Наверное, оттого, что до роковой даты — «сто двадцать пять блокадных грамм с огнём и кровью пополам» остался ровно месяц…

— Тератогенность, — я постарался звучать как ни в чём ни бывало. — Способность вызывать нарушения развития плода. Если в пищевом жире останутся следы растворителей…

— Александр Сергеевич, что такое тератология, мне известно, — суховато заметил Шарков. — Но откуда вы взяли, что пищевой жир необходимо испытывать именно на это? У нас для начала вопрос стоит куда проще — остатки растворителя, общая токсичность, качество очистки. Не говоря уже о том, во что всё это производство обойдётся.

Пришлось изворачиваться.

— Да я и не утверждаю, что растворители непременно вызовут уродства, Василий Иванович. Мы ж этим жиром кормить людей собираемся, в том числе беременных женщин. А что с ними произойдёт при длительном употреблении такого продукта — нам неизвестно.

— Вот с этим не поспоришь, — согласился Шарков. — Именно поэтому мне эта идея с экстракцией и не нравится. Хотя сам термин… — он покачал головой.