Микробиолог 3. Спасти Ленинград (СИ), стр. 47

— Я, Павел Антонович, как тот Фигаро. Figaro qua, Figaro là, Фигаро здесь, Фигаро там… Слуга двух господ, так сказать. В общем, лучших кандидатов проверяем повторно после выравнивания реакции среды, и только потом начинаем разбираться, что именно они выделяют.

— Александр Сергеевич, — задумчиво произнёс Павел Антонович, — знаете, что мне во всём этом особенно нравится?

— Что?

— Вы совершенно не интересуетесь пока, что это за гриб.

— Почему же? Интересуюсь.

— Нет-с. Я бы начал с определения вида, морфологии, особенностей роста, спороношения… А вам прежде всего хочется узнать, на что он способен.

Я пожал плечами.

— Нам же лекарство нужно, Павел Антонович, а не новая глава в определителе.

Профессор посмотрел на меня несколько секунд, а потом усмехнулся.

— Вот потому-то, голубчик, вы и употребляете свои загадочные «скрининги».

— Главное нам не обольщаться, если вдруг найдём какой-нибудь культуры зону в полчашки.

— Отчего же? — спросил Павел Антонович. — Разве не это мы ищем?

— Ищем-то именно это, Павел Антонович. Вот только от этого факта — данный штамм выделяет нечто, мешающее стафилококку расти. Отсюда до лекарства отсюда ещё очень далеко.

— Разумеется, — кивнул профессор.

— И путь этот как раз самый трудный — понадобится понять, сколько этого вещества он продуцирует, насколько устойчив от пересева к пересеву, на какой среде, как субстанция эта переносит фильтрацию, кислотность, температуру, как его выделить из культуральной жидкости и очистить…

Ленка подняла глаза.

— Ты уже и об этом думаешь?

— Лен, об этом нужно с самого начала думать. Потому что какой прок раненым бойцам в госпиталях от наших зон угнетения стафилококка?

Павел Антонович заинтересованно посмотрел на меня.

— То есть сам по себе антагонизм вас занимает мало?

— Как научное явление — очень, но как лекарство — недостаточно. Мы же не плесень в госпиталя отправлять станем [1].

— А что?

— Ампулу. Стерильную запаянную ампулу с известной активностью, ампулу, которую можно хранить, перевозить, а на месте просто развести и вколоть человеку, не вызвав никаких побочных эффектов.

Насчёт «никаких побочных эффектов» я, конечно, несколько преувеличил — они были и есть даже у самых чистых современных антибиотиков, «но об этом я подумаю завтра».

Профессор некоторое время молчал.

— Вы, Александр Сергеевич, однако, далеко вперёд забегаете.

— Иначе нельзя. Уже сейчас надо думать, как чистить, как хранить, как перевозить и так далее.

Кира ругалась уже минут десять.

— Клим, ты долго ещё будешь из себя здорового изображать?

— Да ничего я не изображаю, — вяло пытался защищаться Петельников.

— Нет, изображаешь. Тебе врач что сказал? Лежать он тебе сказал! Вот и лежи!.. А не пытайся вскакивать!.. Ещё и костыли где-то добыл!..

— Костыли мне положены!.. До уборной дойти могу!..

— Врёшь! Я узнавала. Ты их вытребовал, удостоверением старшего лейтенанта госбезопасности размахивая!..

— Да не так оно всё было!..

— Неважно!.. Лежи!.. И не вздумай сестричкам говорить, что тебе, дескать, «по службе надо»!.. Я главврача упрошу, чтобы он к тебе охрану приставил!.. Знаешь, санитаров поздоровее, что буйных успокаивают!..

В дверь негромко постучали.

— Вот! — Кира сердито обернулась. — Может, они уже и пришли.

— Войдите! — поспешно крикнул Клим.

Дверь приоткрылась, в палату осторожно заглянул Цируль.

— Не помешаю?

— Валентин Иванович! — Петельников даже приподнялся на локте.

— Лежать! — немедленно приказала Кира.

Цируль хмыкнул.

— Я смотрю, тут без меня порядок обеспечен.

— А вы ему, Валентин Иванович, пожалуйста, объясните, — тут же обратилась к нему Кира. — Он на пятый день после ранения уже пытается по коридорам на костылях скакать. «По службе ему надо».

— Мне действительно по службе надо, — буркнул Петельников.

— Вот видите?

— Вижу, — серьёзно ответил Цируль. — Безобразие.

Клим подозрительно посмотрел на него.

— Вы тут все сговорились.

Она поправила одеяло, ещё раз строго посмотрела на мужа.

— Я поняла, вам побеседовать без меня надо. Хорошо, Валентин Иванович, только недолго, ладно? Это Клим без царя в голове у меня, но вы-то…

— Конечно, — заверил Цируль. — Не волнуйтесь, Кира Викторовна, пожалуйста.

— И никаких «надо срочно в Управление», — строго сказала Кира.

— Даже в мыслях не было.

— У него было.

— Кира!..

— Всё, ухожу.

Она наконец вышла.

Цируль подождал, пока дверь закроется, потом поставил стул поближе к койке.

— Хорошая у тебя жена, Клим Андреевич, — он вновь перешёл на ты.

— Ужасный человек. Ей волю дай, в наручники меня закуёт и в подвале закроет.

— Это заметно.

Несколько секунд оба молчали.

Клим сразу понял — пришёл Валентин Иванович не проведать раненого товарища. Вернее, не только для этого.

— Ну, давайте уж, не тяните, — попросил он.

Цируль вздохнул.

— Кубаткин решение по твоему Шереметьеву принял.

— Какое? — насторожился Клим.

— Решено вывезти его из Ленинграда на Большую землю, при первой же возможности.

Петельников некоторое время молчал, закрыв глаза.

Вот, значит, как. Кубаткина он где-то даже мог понять — с глаз долой, из сердца вон, сдыхать непонятного человечка с рук — а дальше трава не расти.

— А дальше? Куда его?..

— Дальше пока не определено. В тыловой институт, скорее всего. Может, в Москву, может, ещё куда, это уже не наш вопрос. Но не 4-ый спецотдел, если ты об этом. Никто Шереметьева не арестовывает, обвинений не предъявляет…

Как будто раньше надо было именно «обвинение предъявить», со внезапной горечью подумал Петельников.

— Почему решили?

— А ты сам как думаешь? — Цируль устало потёр глаза. — Немец стоит в нескольких километрах, город бомбят. Шереметьев этот за два месяца натворил больше, чем иной кандидат наук за десять лет, а вдобавок под пулями бегал, словно бывалый боец и немцев из чужой винтовки стрелял. Кубаткин сказал примерно следующее — хватит цирка, мальчишку надо сохранить.

— Понятно, — медленно сказал Клим. — Только ведь Пётр Николаевич не совсем так ведь сказал, я уверен…

Цируль покрутил головой.

— Вот сразу видно настоящего опера!.. Да, не совсем так он сказал. Сказал, что ни доказать, ни опровергнуть версию, что Шереметьев немецкий агент мы не можем, однако практически не сомневаемся, что он не тот, за кого себя выдаёт, следовательно…

— Следовательно, отправить его в Москву и снять с себя ответственность, — горечь в голосе Клима была слишком заметна, однако Цируль понял.

— Клим. Я тебя понимаю, но и ты Кубаткина пойми. Делать нам сейчас нечего, только до седьмого пота выяснять, откуда этот мальчишка взялся да где таких набрался знаний. Сколько мы уже времени этим занимаемся, и что получили? Что это, скорее всего, Александр Шереметьев. И одновременно — что Александр Шереметьев таким быть не может. Хорошо. Дальше что? В Москве, по крайней мере, можно спокойно поднять специалистов, проверить всё ещё раз, показать его кому надо. И если он действительно такой уникум, каким выглядит — использовать с толком. Не обязательно ведь держать человека в Ленинграде, чтобы он на оборону Ленинграда работал.

— А если он всё-таки агент?

— Тем более. В Москве возможностей побольше наших будет и уж там-то, как Пётр Николаевич сказал, никуда внедриться он не сможет.

— Значит, всё-таки с глаз долой.

— Нет, — Цируль покачал головой. — Ты сейчас обижаешься, потому что сам его раскручивал. Понимаю. Но Кубаткин не дело у тебя отбирает. Он считает, что мы дошли до предела того, что можем здесь выяснить.

Это было неприятно именно потому, что звучало разумно.

Петельников прикрыл глаза.

Пожалуй, Пётр Николаевич действительно имел право так решить. Если смотреть на Шереметьева исключительно как на объект проверки, вывод получался вполне логичный: отправить туда, где и возможностей больше, и времени достаточно.