Просто Игрок I (СИ), стр. 7

Вернулся к четвёртому и отмотал в самый конец. Рябь кончилась без десяти семь, и в галерее, между киоском и островком, стоял я, на том же месте, где три часа назад пропал, только уже с разбитым носом и в порванной куртке.

Выходит, никто ничего не увидит…

Повезло, чего уж там, хотя с чего вдруг всем камерам разом отказать, я так и не придумал.

Тяжёлые неторопливые шаги тем временем подошли к самой двери, и по ним я понял, кто это, ещё до того, как дверь открылась. Закрыл архив и повернулся в сторону двери.

— Здоров, Кондратьев, — Пахомов вошёл боком, потому что дверь у нас упирается в тумбочку и дальше половины не открывается. — Я тебя вчера просил зайти, сам знаешь, но сподручно было самому прийти…

Договаривать он не стал. Посмотрел на меня, на нос, потом на рукав, где шов разошёлся от плеча до локтя, потом на руку с мышкой, а ладонь у меня была содрана чуть ли не до мяса. Мельком глянул и на рюкзак под столом, откуда торчал наспех натянутый свитер, и я аж мышку отпустил. Смотрел он долго и молча, а потом повёл носом и глянул на кружку.

— Чай, — сказал я, потому что понял, о чём он.

— Вижу, что чай, — он всё-таки прошёл внутрь и прикрыл за собой дверь. — Дыхни.

Дыхнул. Он наклонился, постоял так и выпрямился, только лицо у него спокойнее не стало — видать, теперь он совсем ничего не понимал.

— Лёш, ты опять за своё взялся? — спросил он тихо, без всякого крика. — Скажи мне честно, я ж тебя не в отдел тащу.

Сказать честно было нечего. Что тут скажешь? Что в три сорок я носом в стекло въехал, которого нет, а потом до семи утра бил рогатых через тележки? Он бы меня прямо отсюда в скорую сдал и был бы прав. Так что я молчал и смотрел на него, а он на меня.

— Поскользнулся, — сказал я наконец. — На обходе у касс. Там плитку намыли, ну я и приложился.

— Носом, рукавом и ладонью разом, — Пахомов кивнул, только по лицу было видно, что он не поверил. — Хорошо ты поскользнулся.

Помолчал, посмотрел мимо меня на монитор и заговорил уже тише:

— Или это… снова началось? — он постучал себя пальцем по виску, так и не глядя на меня. — Я ж не дурак, Лёш, я знаю, откуда ты вернулся. У меня шурин оттуда пришёл, так его первый год каждую ночь поднимало, жена аж в другую комнату спать уходила.

— Нет, — сказал я и не соврал.

Он постоял ещё, вздохнул и полез во внутренний карман куртки. Достал сложенный пополам листок, развернул и положил передо мной на журнал, прямо поверх моей росписи.

— Я тебя, собственно, за этим и звал, — сказал он. — Нам от конторы путёвки спустили в санаторий по линии ветеранов. Раз корочка есть, тебе положено. Две недели в Алексине на Оке, кормят, лечат, процедуры всякие. Я тебя вписал, а ты мне тут ещё и с таким носом сидишь, так что оно как раз вовремя.

Посмотрел я на этот листок и не сразу разобрал, что там написано. Потом увидел свою фамилию, вписанную его ровным почерком, и даты с понедельника. Две недели на Оке, когда у меня самого этих недель, может, штук шестнадцать осталось, а тут ещё и эта ночь, про которую я никому даже рассказать не могу. Ни в какой Алексин мне сейчас не надо.

Пальцем отодвинул листок по журналу обратно к нему.

— Отдайте кому-нибудь, Игорь Валерьевич.

Пахомов на листок даже не взглянул, лишь молча смотрел на меня. Я уж думал, сейчас начнёт уговаривать, как врач тогда, а он только сложил путёвку пополам и сунул обратно в карман.

— Мужик ты нормальный, Кондратьев, — сказал он и уже было взялся за ручку. — Я ж вижу, выправился ты, не то что весной. Вот и давай, без приколов. Сдашь смену, езжай домой, приведи себя в порядок, и чтоб через трое суток был как огурец.

Дверь за ним закрылась, и шаги ушли по коридору к выходу. Я достал из кармана его записку, посмотрел на неё и сунул обратно. Получается, зашел?

Толик Гусев(сменщик) пришёл без пяти восемь и первым делом уставился на мой нос.

— Ого, — сказал он и даже куртку снимать не стал. — Это кто тебя так приложил?

— Плитка, — ответил я и подвинул ему журнал.

Он хмыкнул, но больше спрашивать не стал, да и у нас на пересменке вообще не принято лезть с расспросами, ибо всем домой охота. Расписались, он в «принял», я в «сдал», а в графе про происшествия я поставил прочерк. Про камеры писать не стал, да и что бы я там написал? Что с трёх сорока до без десяти семь все шестнадцать камер ослепли, а я в это время гулял по галерее? Полезут смотреть, сами найдут, тогда и разберёмся.

Рюкзак закинул на здоровое плечо, и булава в нём стукнула меня по спине, так что до выхода я шёл, придерживая лямку рукой.

…

Живу я недалеко, ехать минут двадцать на маршрутке, в старой четырёхэтажке, где на весь подъезд из молодых одна семья на первом, а остальные старики. Однушку на третьем снимаю у бабки, которая сама переехала к дочери, а квартиру сдаёт, чтобы на лекарства хватало. Я плачу вовремя, она не звонит, так и живём.

Своей квартиры у меня нет. Всё, что мне заплатили за ранение, и всё, что я там заработал, ушло на двушку в Москве для Никиты с Мариной, ещё когда я только вернулся и не жалею об этом. Мне родители не оставили ничего, кроме долгов за коммуналку, а у Никиты хоть стены свои будут, и кем он там вырастет, это уж его дело, лишь бы не таким, как я.

В подъезде пахло кошачьим кормом и чьими-то щами. Поднимаюсь я обычно с остановкой на площадке между вторым и третьим, где подоконник, и стою там, пока дыхание не выровняется. А тут уже ключ в замке крутил, когда понял, что никакой остановки не было. Постоял у двери, послушал себя — в груди сипело, как всегда, только тише. Списал на то, что с ночи ещё не отошёл, и вошёл.

В квартире всё, как обычно: диван, который я с весны так и не собрал обратно, стол у окна, на холодильнике под магнитом квитанция за свет. Разулся в прихожей, рюкзак задвинул под диван, куртку повесил на крючок, а целлофан из кармана трогать не стал — пусть лежит, потом разберусь.

В ванной глянул в зеркало, и вид у меня был такой, что Пахомова я понял. Нос распух и посинел у переносицы, под глазами пошли тени, а на верхней губе засохла кровь, которую я так и не смыл. Пощупал нос двумя пальцами, и больно было, но не хрустел — значит, цел. Плечо, которым я в стойку с чехлами влетел, налилось синим от ключицы до самого локтя, а рука поднималась, только выше головы уже не шла.

Ладонь щипало так, что я зашипел, когда сунул её под кран. В аптечке нашлись перекись и зелёнка, но зелёнку я отложил обратно — зелёного мне за эту ночь и так хватило. Залил ладонь перекисью, подождал, пока перестанет шипеть, и замотал бинтом, как умел, одной рукой и зубами.

На кухне в морозилке лежала последняя пачка пельменей. Сварил, сел у окна и съел штук шесть, больше не полезло, хотя со вчерашнего обеда ничего во рту не было. Попил чаю, посмотрел, как во дворе бабка с пятого подъезда насыпает кошкам сухой корм в пластиковую крышку, и понял, что если ещё хоть минуту просижу, то усну прямо тут, за столом.

До дивана я дошёл и раздеваться уже не стал. Лёг прямо в форме поверх покрывала, и последнее, что помню, как за окном сигналила чья-то машина — наверное, никак не могла выехать со двора.

…

Проснулся я от того, что сердце колотилось где-то в горле. Сел рывком, схватился за грудь, а майка под формой промокла насквозь. В комнате стояла темень, только с улицы падал жёлтый свет от фонаря во дворе.

Следом пришёл кашель, сначала мелкий и сухой, а потом такой, что меня согнуло пополам и пришлось упереться лбом в колени. Остановиться я не мог, в груди драло, а между приступами воздуха хватало на полвдоха. Сколько это длилось, я не засекал — минут десять, наверное, пока наконец не отпустило и я не откинулся обратно на мокрую от пота подушку.

Лежал, смотрел в потолок и ждал, когда уймётся сердце. На телефоне было двадцать минут третьего, выходит, проспал я почти весь день и полночи, а спать при этом не хотелось совсем. Полежал ещё, повернулся на один бок, на другой и понял, что уже не усну.