Просто Игрок I (СИ), стр. 22

Весы на кухне остались ещё от прошлых жильцов, хозяйка их так и не забрала, и стояли они на шкафчике под слоем пыли. Батарейка в них, как ни странно, была живая. Я положил на них разделочную доску, нажал обнуление, а булаву уложил на доску вдоль.

│ 3,24 │

Потом я отвернулся к окну и думал про качели, пока витки на рукояти не погасли. Цифры на весах сразу поползли вверх.

│ 3,60 │

Снял я булаву, обмотал рукоять заново, оторвал нить и положил обратно на доску. Опять три двадцать четыре.

Триста шестьдесят граммов, ровно десятая часть. Свойство, выходит, даёт сама нить, без всякого укрепления и осадка, лишь бы я её не забывал. В руке у меня «лёгкость» от этого никуда не делась, а сверху прибавилось ещё. В целом, это удачное открытие, ведь махать мне вечером левой, и каждый грамм там будет на счету.

│ Нить. Уровень 2 │

Я сел обратно на табуретку и только тогда заметил, что ноги подо мной трясутся, а майка на спине опять мокрая. Ага, отдых, называется. К черту — не стал заморачиваться, ведь встать за полотенцем мне было лень, так что я так и сидел и смотрел на весы.

…

День я пролежал на диване, уставившись в телевизор, как идиот. Спать так и не спал, а нить тянул, пока пальцы не начинали ныть, потом давал им отдохнуть и тянул снова. В обед заставил себя сварить гречку, одной левой это заняло полчаса, а съел я всего ложки три. Окна выскакивали то про нить, то про ману, и читать их я уже бросил, только видел краем глаза, что цифры ползут. Этого было достаточно, чтобы понять, что рост имеется.

Около четырёх дня зазвонил телефон. Нить я как раз растягивал до самой батареи, и, когда потянулся за телефоном, она лопнула и щёлкнула меня по пальцу. На экране стояло «Марина».

Звонила она мне за год раза два, не больше, и оба раза по делу, насчёт Никиты. Я сел, подложил под спину подушку и только потом взял трубку. Пока садился, звонок чуть не оборвался, и я, сам не знаю зачем, обрадовался, что успел.

— Лёш, привет, — сказала она и сразу же замолчала. — Ты как вообще?

— Нормально, а ты?

— Да тоже нормально.

Голос у неё был такой же, как раньше, только тише, чем я помнил. У неё там работал телевизор и что-то шкворчало на сковородке, а я сидел и ковырял ногтем хвост бинта под витком. Представилась мне сразу кухня в той двушке, светлая, с окном во двор, где я так ни разу и не посидел.

— Я тут новости смотрела, — сказала она наконец. — У вас в Туле в торговом центре люди отравились, двое насмерть. Название я не запомнила, но показывали Заречье. Это не твой?

— Мой, — сказал я. — Только меня там не было. Не моя смена.

— Ну, слава богу.

Сказала она это быстро и, похоже, выдохнула. Потом на сковородке что-то зашипело громче, и она, видать, отошла выключить, потому что в трубке стало тихо. Я ждал и думал, не сказать ли ей, раз уж позвонила, про диспансер. Подумал и не стал. Решил я это ещё на крыльце у онколога, и передумывать теперь не хотел.

— Никита говорит, ты ему десять тысяч перевёл.

— Перевёл.

— Лёш… — она опять замолчала. — Ты опять, что ли?

Что «опять», она не сказала, да и не надо было. Под рёбрами справа потянуло, и я пересел поудобнее, прижав телефон плотнее к уху.

— Не пью я, — сказал я. — С весны ни капли. Премию дали.

— Какую премию, если вас закрыли? В новостях говорили, что опечатали всё.

Вот тут мне и сказать было нечего. Соврать я мог что угодно, только вранья у меня под рукой не нашлось ни одного, а правду я бы и начать не смог. Я сидел и тёр лоб, а она там тоже молчала, и было слышно, как она дышит.

— Ладно, — сказала она. — Это не моё дело.

— Марин…

— Ну?

А что «ну», я и сам не знал. Хотелось спросить, как она там по-настоящему, а не «нормально», только язык не повернулся.

— Ничего. Никите привет.

— Передам. Ты это… береги себя.

— И ты.

В трубке пошли гудки, а я так и сидел с телефоном у уха, хотя слушать там было уже нечего, а потом положил его экраном вниз на покрывало.

…

К вечеру бинт так и не высох до конца, и под ним всё чесалось. Я размотал его на кухне на клеёнке, и рука вылезла из-под витков бледная и сморщенная, как после бани.

Синяк за сутки сошёл почти весь. Вчера кисть была синей от запястья до костяшек, а теперь синева осталась только пятном у косточки, вокруг всё пожелтело, и опухоль спала. Указательный я согнул лишь на треть, прежде чем в запястье стрельнуло, и это уже было больше, чем вчера у врача.

С бедром вышло так же. Я ждал там с утра здоровый синяк, а нашёл жёлтое пятно с ладонь.

Я выдавил мазь на пальцы, растёр по кисти и сидел, пока она впитывалась. Ладонь у касс я содрал чуть не до мяса, а утром на ней уже была корка. Нос, правда, как распух, так пока и не сошёл, а вот рука за сутки прошла то, на что у врача ушло бы недели две. Тогда я открыл карточку тела.

│ Тело. Уровень 5 │

│ Перестройка: 25 % │

│ Дыхательный объём: 47 % │

│ Опора корпуса: 50 % │

│ Восстановление: 36 % │

│ Резерв: 41 % │

На третьем уровне восстановление стояло на двадцати восьми, а теперь на тридцати шести. Растёт с уровнем, значит, и чем выше поднимусь, тем быстрее на мне будет заживать.

Непонятно было другое. Если заживает всё, почему не заживает лёгкое? Кашель тот же, бок ломит также, есть мне как не хотелось, так и не хочется. Может, система рак за болезнь не считает, раз в карточке про него ни строчки, а может, лечить его она и не собиралась. Спросить было не у кого, так что я перестал об этом думать и стал мотать бинт.

Пока мотал, думал про вечер. В гаражах удар за одно утро вырос на целый уровень, мана на булаве шла втрое быстрее, чем на пальцах, а дома я за целый день набрал меньше. Растёт там всё как на дрожжах. Да и сам я там ни разу не вспомнил, сколько мне осталось, а здесь, на диване, только про это и думается.

Только стоит мне вылезти оттуда с новой рукой или с ребром, и опять лежать мне тут в четырёх стенах, да ещё Пахомов на смену не пустит. Так что лезть сегодня придётся с умом.

С одной левой много не навоюешь. Двумя руками булаву теперь не возьмёшь, раскалывать, считай, нечем, а уложить рогатого левой с первого удара у меня выходило через раз. В гаражах меня выручала нива, но на площадке такого нет — одна горка с лесенкой да качели. Встать бы у лесенки, чтобы лезли по одному, вот только кто их знает, вдруг они по лесенкам лазить умеют.

Хорошо хоть плотность там вчера была тринадцать, а это почти вдвое меньше, чем в гаражах. Может, и твари там помельче, хотя носильщиков я тоже не ждал, пока они сами не вышли. Про ядро я старался вовсе не думать. Попадись мне там ещё одно такое, и с одной левой я бы из этой песочницы уже не выбрался.

Уйти на шестидесяти в этот раз не выйдет, да я и сам не уйду. Чем это кончается, я уже видел.

Ночью задумка с качелями казалась мне хорошей, только нити у меня пока метра полтора, далеко с такой не отойдёшь. Ну и свист в груди. В прошлый раз он меня чуть не угробил, а за один вечер никуда не денется.

Шансов, судя по всему, у меня немного, однако и деваться некуда. Заправил я хвост бинта под виток и пошёл собираться.

Собирался я на этот раз без спешки. В прошлый раз до выплеска оставалось меньше восьми часов, и собирался я наспех. Сейчас торопиться было некуда, садик закрывался только к семи, так что время подумать у меня было.

Рабочие штаны так и лежали в ванной в пятнах от соуса. Застирывать их одной рукой я не стал, натянул старые джинсы, а ремень носильщика вытянул из рабочих и продел в джинсы. Под рюкзаком на спине он, глядишь, и пригодится, раз уж без груза от него никакого толку.

Наколенники я надел под джинсы, хотя на них стоять в этот раз не собирался.

С перчатками вышло хуже. Правую я срезал ножницами ещё во вторник, так что надел одну левую, а правую руку в бинте сунул в рукав ветровки поглубже. Рукав у ветровки так и висел распоротый, и я прихватил его у локтя двумя булавками из коробки с нитками, чтобы не болтался и не цеплялся за что попало.