Двадцать два несчастья 16 (СИ), стр. 26

— Так, — сказал Чепайкин, который все это время терпеливо ждал. — Допустим, про еду вы договорились. А музыка? Магнитофон на деревенской свадьбе — это, извините, стыдоба. У меня баян же, как-никак. Могу сыграть, а если кто споет, так вообще будет праздник. И нам с Ниной тренировка.

— А кто споет? — спросил Елисей.

— Ну, я начну, — сказал Чепайкин и, не дожидаясь, пока его попросят, затянул про калину.

Тайра Терентьевна, зашедшая на кухню с поста после смены, подхватила со второй строчки, только по-марийски и, кажется, какую-то другую песню, потому что они с Чепайкиным разошлись совсем. Первой рассмеялась Алена Петровна, Венера следом, а Елисей сказал, что если на свадьбе будет вот так, то он согласен.

— Надо одну песню выбрать, — сказала Тайра Терентьевна, нисколько не смутившись. — Общую. И собраться хоть раз, порепетировать.

— Соберемся, — пообещал Чепайкин. — На этой неделе. Кто еще хочет, позову.

Я радовался за них, но держался в стороне. Хватало мне и своих забот.

Только перед самым их отъездом, когда Елисей пошел греть машину, я отозвал Венеру в коридор.

— Два слова по работе, Венера Эдуардовна, — сказал я. — Вчера я смотрел Настасью Прохоровну Кужбаеву в Кужнуре, ту, что оперировал в декабре с безоаром. Рубец хороший, желудок чистый, но у нее железодефицитная анемия, гемоглобин сто шесть. Я назначил ей железо по таблетке каждое утро на три месяца. Через месяц, в начале марта, она придет к вам сдавать кровь. Посмотрите, поднялся ли гемоглобин. Если на железе не поднимется, будем искать, где она теряет кровь.

— Запишу, — сказала Венера.

— И еще. Райке я выписал направления на кровь и кардиограмму, она ко мне обращалась. Как результаты придут, перешлите мне, я ведь сам ее осматривал.

— Поняла, как придут, перешлю, — пообещала Венера, после чего заглянула мне в глаза и тихо спросила: — Сережа, ты ведь не обижаешься?

— На что? — удивился я.

— Что я… Елисея выбрала.

— Иди сюда. — Я притянул ее к себе, обнял и тихо сказал на ушко: — Я очень рад и за тебя, и за Елисея!

Нехотя отстранившись, она чмокнула меня в щеку:

— Спасибо тебе за все, Сережа.

Глава 11

Елисей с Венерой уже уехали, когда я и сам сел в машину и отправился к Фроловым.

Прохор Евграфович, водитель Элен, которого я после крестин оставил у Фроловых караулить Борьку, курил на крыльце и при виде моей машины поднялся. Он здесь жил уже десятый день, спал на диване в зале и, судя по тому, как встал, крыльцо это считал своим законным постом. Видимо, Элен прикипела к Борьке всем сердцем и поручила Прохору Евграфовичу его охранять. А может… При этой мысли я мысленно хмыкнул — может, водитель Элен тоже увлекся Полиной? Кстати, надо не забыть поговорить с ней про Смирнова — сделал я себе зарубку на память.

— Сергей Николаевич, — пожал он мне руку.

Тут же из дома в накинутой куртке вылетел Борька с Валерой в руках, и я успел подхватить обоих.

— Дядя Сер-р-режа! — старательно выговорил Борька, и буква «р» у него получилась такая, что Элен могла бы гордиться. — А я в сарае голос слышал!

В этот момент Валера с диким душераздирающим воплем вырвался из Борькиных рук и прыгнул ко мне. Еле-еле я успел подхватить вредного суслика, который уцепился в рукав моей куртки всеми четырьмя лапами, и, на всякий случай, зубами.

— Голос? Чей голос? — напрягся я, не забывая гладить возмущенного Валеру.

— Чей-то. Я его хотел на телефон записать, но записался только я. Я проверял, как вы учили, а доказательства все равно нет.

— Боря, а сейчас ты тоже слышишь этот голос? — спросил я.

— Сейчас нет, — ответил Борька.

— Понятно… Ну, давай послушаем, что у тебя записалось.

Пакет я отдал Полине на кухне. Попытался поставить Валеру на пол — но не тут-то было. Уцепился в меня и не отпускал.

При виде меня заволновался Пивасик:

— В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов! — хрипло и требовательно прокричал он и для дополнительной аргументации замахал крыльями. — На волю! В пампасы!

— Еще немного подежурьте тут, суслики, а потом пойдем домой, — пообещал я Валере и Пивасику.

Заглянув внутрь пакета из зоомагазина, Полина убрала все в шкаф.

— Ошейник он с себя, думаю, снимет, — сказала она про Валеру, — но попробуем.

Потом Полина вышла в сени и вернулась со свертком в газете, который держала на вытянутых руках.

— Это твое, Сергей, — сказала она. — С той среды лежит.

Я положил сверток на край стола. Тем временем Борька сбегал в комнату Андрюшки, Полининого младшего, и вернулся с тетрадкой в клетку, которую держал двумя руками.

— Принес, — торжественно сказал он и положил ее передо мной. — Я тут свои опыты рисовал.

— Давай посмотрим, — ответил я и сел рядом с ним, пристроив Валеру у себя на коленях.

Райка пришла, когда я уже сидел с Борькой на кухне. Войдя с мороза, она в застегнутом пальто поздоровалась со всеми сразу и села рядом с сыном, а мальчик придвинулся к ней.

— Мама!

— Боренька… — Райка не сдержалась и пустила слезу.

Мы поговорили о том о сем, но я видел, что Борьке не терпится рассказать о случившемся. О своих опытах и голосе.

— Боря, — сказал я, — расскажи по порядку, что случилось.

Он кивнул и вывалил разом все.

Про сарай, куда он ушел в ту среду утром, потому что взрослые опять спорили, кому он достанется. Про голос, который сказал «Боря», когда он сидел на чурбачке, и про Валеру, который сердито мяукал и смотрел в угол, а там никого не было. Про то, как он все нарисовал и подписал: опыт номер один. Про вечер, когда он взял Олин телефон, вернулся в сарай и включил запись, а голос позвал снова, и он спросил: «Бабушка Пелагея?» — а голос ответил: «Нет».

— Я спросил: «А кто это?» — а голос не ответил, — сказал Борька. — Потом голос сказал: «Если хочешь стать человеком-пауком, как Степка, не ходи к ней». Я спросил: «К Пелагее?» А голос сказал только: «Не ходи».

Речь шла о Степке, сыне моей казанской подруги Танюхи, с которым Борька подружился на новогодние праздники в санатории.

— А потом я ночью проснулся, — продолжил Борька, глядя теперь только на меня. — Валера рычал на окно. На стекле снаружи пальцем по инею было написано «Боря». И голос сказал: «Боря, не буди их». Совсем близко, прямо за стеклом. А под окном никого не было, дядя Сережа, и следов не было, я потом утром смотрел. Снег ровный.

Все это я мог бы легко принять за богатое воображение мальчика, если бы сам не сталкивался с подобным.

— И еще голос сказал: «Я знаю, где твой настоящий папа», — закончил Борька.

А Райка при этих словах густо покраснела и отвернулась.

Я слышал, как за стенкой Пивасик гремит клеткой и как в зале бормочет телевизор, который, наверное, смотрел Андрюшка. Райка обняла сына.

— Запись сохранилась? — спросил я.

— Я не стирал, — сказал Борька. — На Олин телефон записал.

Олю, Полинину дочку, позвали из комнаты. Она пришла с телефоном в руке, выслушала, покраснела и сказала, что видела запись в списке еще на прошлой неделе и думала, что Борька играет, потому что там только он шепчет. Хотела удалить, но не стала. Подумала, что пусть останется на память.

Слушали все, кто был на кухне. Полина придвинулась к столу вплотную, а Прохор Евграфович остался у двери и только наклонил голову. Шорох и Борькино дыхание, потом его шепот про жука-чернотелку, который живет в пустыне и может долго обходиться без воды. Потом его голос, уже громче: «Кто там?», потом «Бабушка Пелагея?», потом «А кто это?» и «К Пелагее?» — и между вопросами долгие промежутки, в которых не было ничего, кроме шороха, а дальше шаги, когда он побежал. Чужого голоса на записи не было.

Все это время я смотрел на мальчика и видел, как у него краснеют уши и как он сжимает мамину руку.

Диагностика завершена.

Объект: Богачев Борис, 5 лет.