Совушка, стр. 41

От мыслей о смерти меня отвлекает внезапное ощущение, что ребенок у меня на коленях стал тяжелее и кости у него не такие уж и полые. Да. Вес моей девочки стал совсем чужим. А еще она занимает какое-то иное пространство в этом мире. Я часто слышала выражение «дети растут не по дням, а по часам», и теперь мне кажется, что в этой народной мудрости есть здравое зерно. Я присматриваюсь и вижу: моя маленькая дочурка растет прямо на глазах. И вырастает до таких размеров, что больше не умещается у меня на коленях. Не умещается на соседнем сиденье. Не умещается в целом автобусе. Ей так тесно и неудобно, что она отгибает клювом металлическую крышу, как крышку от банки с сардинами, высовывает голову наружу. И продолжает расти. Наверное, уже с трехэтажное здание высотой. Она кричит от переполняющего ее восторга, когда бешеные порывы ветра треплют ей перья. Она ликует и визжит. Она сильная. Она чудовищно самобытная. Сестра Титанов. Она Озимандия на пике славы. Она птица дурных предзнаменований, черная и грязная. Она кровавый стрикс, предвестник войны, несущий смерть, она палач целых армий, о моя Полифонта!..

Девочка, которую я воспитала.

Свою работу я сделала.

Не знаю, что и чувствовать: гордость или ужас.

Все звезды и печали взлетают в небо через дыру в крыше автобуса.

Водитель автобуса едет вперед, не останавливаясь. Ему не впервой.

Моя дочь поворачивает гигантскую голову и смотрит на меня.

– Собираешься сожрать мою печень? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит моя девочка. – Собираюсь покинуть тебя.

И с этими словами улетает через вспоротую крышу автобуса, как делают все дети.

Вот и все.

– Остановите автобус! – кричу я.

Водитель тормозит, оборачивается ко мне и смотрит сквозь полуприкрытые веки. Как только он открывает дверь, я выбегаю на улицу. Водитель уезжает, но какое мне до него теперь дело? Где мой ребенок? Я мечусь, словно охваченная безумием. Ветер визжит и хватает меня за бока, дождь льет стеной. Я вижу одно: деревья, столько деревьев, перед глазами рябит густой лес, полный деревьев с кривыми, изогнутыми ветвями, сутулых, как старые солдаты. Я не могу найти мою детку. Моя девочка потерялась, она совсем одна в этом вихре. Грудь сжимается. Я бегу куда глаза глядят. Чувствую, как пальцы на ногах удлиняются, как хватаются за почву, словно корни деревьев. Они пытаются задержать меня, заставить сдаться, врасти в землю, как дерево. «О нет, не тут-то было!» – кричу я и начинаю неистово топать ногами, я не сдаюсь, и земля отпускает меня, и я бегу.

Но где же Шуэтта? Где ты, моя любимая?

А потом я замечаю ее, мою большую и сильную девочку размером с реактивный самолет, она летит по небу на всей скорости – и прочь от меня. Крылья работают сильно, мах за махом, мах за махом. Мощная спина. Пылкое сердце. Она знает, что делает. Когда я слышу ее голос, долетающий до меня сквозь порывы ветра, в животе возникает тянущее чувство (ведь мы всё еще связаны друг с другом, эта дикая птица и я), и, словно собака на поводке, словно пустая повозка за табуном сбежавших лошадей, я вынуждена следовать за ней. Я бегу по грязи, по камням, по жесткой почве, что стоит под паром, пока, наконец, наша связь, связь между матерью и ребенком не рвется с громким треском, похожим на раскат грома, и я падаю на спину, а мое дитя улетает, окончательно освободившись от меня.

Дождь прекращается.

Ветер стихает, а был ли он? Или это не более чем запоздалое объяснение того, что произошло?

Деревья вздыхают и скрипят.

Облака цвета кислого молока повисают на небе.

Небо давит сверху и испускает вздох.

Ты даже не оглянулась. Ни единого раза.

Что за глупую жизнь я прожила! От всего отказалась ради тебя! От мужа, от любовниц, от стольких лет, дней, часов жизни! От музыки, от способности любить! Всем этим я пожертвовала, а что получила взамен? Тяжелые труды, кровь и экскременты! Все ради тебя! Все впустую! Теперь я совершенно одна! С гневом я взираю на пустое небо, в которое ты взмыла и в котором исчезла, пока от меня не остается всего лишь обиженная и несчастная немолодая женщина, чья ярость свернулась, как молоко, и превратилась в чувство, которое во много раз хуже той ярости. В чувство пустоты, такое черствое, горестное и бездонное.

Лучше бы ты сожрала мою печень.

Я так долго смотрела туда, куда ты улетела, что небо в той стороне начинает казаться ненастоящим, как дешевая ткань, как занавес. Если бы я могла протянуть руку и схватить край этого занавеса, я отодвинула бы его, Шуэтта, и ты снова появилась бы передо мной. Теперь, когда я обнаружила твое тайное укрытие, ты посмотрела бы на меня и рассмеялась, и вскоре мы обе надрывали бы животы – подумать только, как ловко ты меня обманула, заставила поверить, что куда-то улетела без меня, тогда как все это время ты просто пряталась в нескольких метрах от меня, за этой занавеской. От души нахохотавшись, я, наверное, взяла бы тебя за руку, и мы вместе отправились бы в парк.

Все было бы как обычно.

И что ты думаешь? Занавес и правда приподнимается, и из-за облаков показывается солнце, оранжевый шар бочком выплывает на небо, как часто бывает после вечерней грозы. Солнце согревает меня, и вместе с теплом возвращается надежда, даже если это всего лишь маленькая ее искра.

– Ну что же! – смело и громко кричу я. – Посмотрим, готов ли мир принять такое существо, как моя Шуэтта!

И с этими словами я уступаю. Я отпускаю ее на волю. И, возможно, на сердце у меня становится немного легче, а возможно, и нет.

Все это время в кронах деревьев, окружающих меня, собирались маленькие безымянные пташки. Они покидали свои потаенные места, раз уж закончился тот страшный шторм. Совсем скоро они заводят песню, полную удивления и благодарности за то, что они выжили, и сначала это не более чем робкий щебет, но постепенно песня становится громче и пронзительнее – в конце концов, они живы! Они выжили в такой буре! И тогда их песня отвлекает меня от одиночества и скорби. Птицы поют: «Ave Maria, gratia plena!» Возможно, мне внушает доверие их спонтанная и такая настойчивая радость выживания. Возможно, своей песней они напоминают мне, что я не единственная мама, которая отпустила свое дитя. В любом случае я больше не хочу умирать. Мне становится интересно, пусть совсем чуточку, что будет дальше. Я начинаю представлять, как делаю выбор, касающийся лично меня. Выбор, как жить мне. Но в голове пустота. Понятия не имею, чего мне дальше хотеть.

И все же я ощущаю, как скорбь в моей душе растворяется, по крайней мере до поры до времени, и превращается в нечто более мягкое, наверное в печаль. Как эти птицы, я обнаруживаю, что переживу этот шторм. Я делаю глубокий вдох. Оглядываюсь. В воздухе разлита свежесть, кругом сплошная радуга. Я высоко поднимаю голову. Наверное, за мной сейчас вернется автобус, а может быть, и нет. В любом случае я начинаю чувствовать, что настала моя очередь.

Музыка в «Совушке»

Тайни постоянно слышит музыку, иногда снаружи, иногда внутри.

Эти композиции она упоминает, рассказывая свою историю:

Арво Пярт: «Зеркало в зеркале».

Том Джонсон: Failing: A Very Difficult Piece for String Bass.

Эйноюхани Раутаваара: «Арктическая песнь».

Вольфганг Амадей Моцарт: Струнный квартет № 19 до мажор «Диссонанс», К. 465.

Анна Клайн: Dance для виолончели с оркестром.

Роберт Шуман: An meinem Herzen, an meiner Brust.

Антонин Дворжак: «Лесная тишь».

Антонин Дворжак: «Миниатюры» для двух скрипок и альта.

Оливье Мессиан: «Экзотические птицы».

Бенджамин Бриттен: Сюита для виолончели соло № 1, оп. 72, Bordone.

Жюль Массне: «Вертер», Акт 3, Va! Laisse couler mes larmes!

Джером Керн: Ol’ Man River.

Кайя Саариахо: «Семь бабочек», миниатюры для виолончели соло.

Дмитрий Темкин: «Перестрелка у корраля „О. К.“».