Совушка, стр. 18

– Прекратите немедленно этот бардак! – кричит твой отец, если слышит наши занятия. – У нее же полые кости! Она себе что-нибудь сломает!

Я не обращаю никакого внимания на его невежественные восклицания.

Когда настает день Застолья по случаю Дня благодарения, у меня уже все аргументы наготове. Я говорю твоему отцу, что ты достойна быть членом семьи не меньше, чем любой из твоих двоюродных псов.

– До дома твоих родителей всего восемнадцать километров, – напоминаю я. – Если Шуэтта будет плохо себя вести, ты просто отвезешь нас домой, а потом вернешься к семье без нас. Мы должны хотя бы попробовать, ради Шуэтты.

Твой отец ничего не отвечает. Возможно, он думает, что сама идея демонстрации тебя его семье настолько абсурдна, что ее не стоит даже обсуждать. Он практически не ищет отговорок, просто садится в машину и уезжает без нас.

Я чувствую себя женой Синей Бороды, пташкой, оставленной дома с косточкой в руке вместо ключа.

Но день погожий и ясный, мы с тобой проводим время вместе, наслаждаемся солнечными ваннами на нашем маленьком заднем дворе, окруженном полутораметровым забором. Ты копаешь ямки в земле, а я пью клубничный дайкири, наливая его из праздничного графина. Я забываюсь и клюю носом в ноябрьском тепле Калифорнийской долины. Мне в голову приходят ленивые мысли о том, придет ли ко мне еще раз тайная абортница. Может быть, она ускользнет сегодня с Застолья по случаю Дня благодарения и заглянет ко мне, как произошло в день Ежегодного Летнего Барбекю? Я задумываюсь (и не без горечи), привезет ли она когда-нибудь обещанное одеяльце. Но винить ее в том, что она держится отсюда подальше, я точно не буду. Наверное, она очень разочарована в себе после того, как попыталась стать мне подругой и не смогла. Люди всегда говорят себе: «О, мне нужно больше общаться с этой бедной женщиной, застрявшей дома с этим бедным-бедным ребенком, надо не забыть однажды к ней заехать». Но дни и недели проходят длинной чередой, и даже самые добрые люди позволяют себе забыть о своих добрых намерениях, потому что жизнь вокруг становится гораздо проще, когда перестаешь зацикливаться на своих добрых намерениях.

А потом я думаю, ну что ж, если тайная абортница не приезжает, почему бы мне самой не посадить тебя в свою маленькую машинку и не отвезти на Застолье по случаю Дня благодарения? От этой мысли меня разбирает смех, как представлю, какую суматоху мы с тобой поднимем, явившись без приглашения. Однако я так не сделаю. Семья мужа все равно получит свое извращенное удовлетворение. Они насладятся тем чувством превосходства, которое испытают рядом с тобой, поняв, как им повезло иметь детей-псов, а не совят наподобие тебя.

Так что, совенок, когда ты снова меня удивляешь, мы с тобой по-прежнему только вдвоем.

Сначала мой дремлющий взгляд привлекает резкое движение твоей головы. Меня все еще немного тревожит твое умение поворачивать голову на триста шестьдесят градусов, как у всех сов, именно поэтому я обращаю внимание на это движение.

Я вижу, как ты неотрывно наблюдаешь за чем-то в дальнем углу двора.

Я перевожу туда взгляд.

Возле забора я замечаю маленькие пыльные взрывы, поднимающиеся из норы.

Вижу, но не понимаю, что происходит.

Я глазом не успеваю моргнуть, как ты на одном дыхании преодолеваешь двор – о, деточка моя, ты почти летишь, почти отрываешься от земли, – и вот у тебя в клюве уже болтается какое-то мертвое животное.

Выходит, что впервые я становлюсь свидетелем твоей успешной охоты поздней осенью, но погода стоит теплая. Я одела тебя в легкое розовое хлопковое платьишко без рукавов и обула в маленькие розовые сандалики. Капли крови разлетаются из клюва и забрызгивают сандалии и платье. Твои глаза мерцают в свете солнца.

Я выхожу из ступора и подскакиваю, готовая бежать к тебе, чтобы срочно отнять этот несуразный комок шерсти и крови, ух, я тебя сейчас накажу, ух, налуплю – пам, пам, пам, – чтобы ты второй раз подумала, прежде чем сотворить такую несуразную жестокость…

Но что я вижу! Ты бежишь ко мне, совенок. Бежишь к мамочке показать свою добычу. Ты хочешь, чтобы я гордилась тобой. Разве может мама не испытывать гордость за ребенка, который хочет ей что-то показать? Как блестят твои глазки! Как ты счастлива! И тогда я оставляю при себе свою первоначальную реакцию. Я спонтанно решаю позволить тебе играть с той дрянью, что ты держишь в клюве, а не отнять ее. В конце концов, дело сделано. Существо у тебя в клюве выглядит относительно мертвым, а его шерсть даже после смерти кажется чистой и опрятной. Это не грязная крыса, зараженная глистами, как я боялась. Скорее всего, при жизни это была песчанка или хомячок, сбежавший из клетки. Какой-то домашний зверек. Ты начинаешь есть, а я испытываю гордость за тебя.

Я слышу жалобный детский голосок из-за забора: «Орешек? Орешек? Мам, я не могу найти Орешка!»

Я в ужасе. Что, если сейчас соседская мама пойдет по следу, ведущему через двор к нашему забору, и увидит у тебя во рту мертвого Орешка…

Но что я вижу! Ты мигом проглотила все улики – хрум, хрум, хрум, – какая умница! Теперь та другая мама ничего не увидит, и я испытываю незнакомую смесь облегчения, стыда, гордости, бурного веселья и ужаса.

Я слышу, как соседская мама говорит: «Не волнуйся, Генри: наверное, Орешек снова прячется за плитой. Пойдем домой. Пора кушать индейку».

Ты забираешься ко мне на колени и впервые за несколько недель просишь грудь. И мне кажется, что сюрпризы этого дня уже исчерпаны, Шуэтта, но, пососав молоко всего несколько минут, ты больно кусаешь меня за сосок, пуская кровь, а потом летишь в дальний угол двора, где начинаешь купаться в пыли. Так ты обычно успокаиваешь себя, когда в твоей жизни происходит что-то новое и неожиданное. Что тебя так обеспокоило? Ты что, чувствуешь укол совести из-за того, что убила Орешка? Что это я слышала, уж не звонок ли в дверь? Может быть, это соседская мама пришла к нам домой с обвинениями в том, что мы украли питомца ее сына и съели его? Поэтому ты так разволновалась?

Я сижу и не шевелюсь. Не хочу столкнуться с материнским гневом, не хочу покупать ее сыну нового питомца.

Через час я пожалею об этом решении. На входной двери я обнаруживаю приклеенную скотчем записку.

Записку от тайной абортницы.

Я чувствую, как во мне разрастается бездна изумления. Подумать только, она все же пришла навестить нас.

Я открываю записку.

На коврике у входа коробка, упакованная в бумагу праздничных оттенков и перевязанная ярко-розовой лентой. Я заношу коробку в дом и открываю ее, пока ты играешь с ленточкой.

Она выбрала для тебя три подарка, как три дара волхвов.

Обещанное одеяльце. Мобиль в кроватку с фигурками «Трех Слепых Мышат» [4]. Тактильную книжку-игрушку «Милый медвежонок», которую ты мгновенно выхватываешь у меня из рук и начинаешь рвать на лоскуты.

Свершилось.

Теперь у меня действительно есть тайная подруга.

4

Твой отец возвращается с Застолья по случаю Дня благодарения, исполненный внезапных, несвойственных ему надежд, потому что во время обеда успел по душам поговорить о твоем состоянии со старшим из своих братьев, подологом. Как исполняющий обязанности патриарха семьи, этот врачеватель стоп в последнее время повадился давать братьям и их женам медицинские советы, которые нередко выходят далеко за пределы его специальности. С опорой на мнение подолога твой отец построил в своем воображении новую картину будущего. Будущего, в котором тебя лечат посредством медицинского знания.

– Я считаю, при определенных условиях у нас есть надежда, что она придет в форму, – говорит мне муж. – Как тебе кажется, придет ли она в форму, если мы применим правильные параметры?