Совушка, стр. 12

Любовница принимает настроение доктора за признак охлаждения в их отношениях.

– Что я на этот раз сделала не так? – спрашивает она.

Доктор Канола не может объяснить. Ему не хватает слов. Он благодарен за смену темы, когда они переключаются на какой-то совершенно посторонний спор.

Сон с парением на высоте птичьего полета заканчивается, когда яркий свет, как на допросе, начинает светить мне в лицо из окошка рядом с кроватью, и тогда начинается другой сон. Жизнь ужасно раздосадовала меня. Я сильно устала, чувствую себя выпотрошенной. Но я вылезаю из окна и куда-то бреду, потому что именно этого ожидают от меня в том сне. На улице дождь и тоска, и единственный звук, который до меня доносится, – это урчание самолетного мотора вдалеке, которое созвучно гудению бомбардировщика В-17. Я подхожу к женщине, рисующей маргаритки на почтовом ящике. Припоминая прошлые встречи с ней, я понимаю, что мне совсем неинтересно снова вовлекаться в этот разговор. Судя по ее позе, эта женщина несет на плечах груз всего мира. Краску смывает дождь, но у меня, увы, нет к этой женщине ни малейшего сочувствия. На этот раз песик, хромая, взволнованно нарезает круги по мокрой лужайке и, заметив меня, мрачно подходит на прямых ногах и с опущенным хвостом. Почти не разжимая зубов, он кладет мне под ноги красный мячик, а потом ложится на сырую землю и начинает скулить.

Я поднимаю мячик и держу в руках.

– Что тебе от меня нужно? – спрашиваю я собаку.

Пес оживляется. Прекращается дождь. На небе появляется солнце. Женщина продолжает красить ящик.

– Пришла пора ответить, – говорит пес.

Он рысью начинает двигаться в определенном направлении, оглядываясь через шелудивое плечо, чтобы проверить, иду ли я следом. А я иду. Проходят часы – или годы. Мы идем и идем вперед, но я не испытываю усталости. Деревья становятся все корявее, чаща все гуще, небо темнее, но мох на стволах излучает тихое свечение и озаряет нам путь, и наконец мы приходим на край всего сущего, туда, где зарево встречается с маревом. Вслед за собакой я перехожу эту черту и окунаюсь во мрак. Деревья словно знакомы со мной. Они склоняются и покачиваются, будто приветствуя меня. Я замечаю, что пес уже вовсе не пес. Это мелкий дикий зверек, что-то вроде лисицы или бандикута. И тогда я вспоминаю, что много раз бывала в этом лесу. Я перехожу на бег, бежит и бандикут. Деревья становятся выше, старше, добрее. Меня переполняет воодушевление. Наконец мы выходим на каменистую тропу из моего детства. Я испытываю знакомое чувство, что здесь весь мир мне рад. Узнаю каждый из многолетних весенних тюльпанов во дворе. Бандикут, утомленный своими страданиями, благодарно взбегает вверх по тропе и скребется в дверь.

Дверь открывает Птица Лесная Царица.

Я бросаюсь к ней в материнские объятия.

Все в точности так, как я помню. Дом, сделанный из палок. Цыплята и герань во дворе. На декоративных деревцах в горшках попугаи из папье-маше. Комната все та же. Стены окрашены оранжевым оттенком заката, две кроватки, накрытые одеяльцами цвета весенней зелени. Я прыгаю на кровать, которая когда-то давно принадлежала мне. Не могу сдержаться, всю волю вытесняют собственные нестройные мысли.

Вслед за мной в комнату входит Птица Лесная Царица, она гладит меня по голове длинными прохладными перьями.

– Некогда отдыхать, – говорит она. – Вода уже на плите. Простыни чисты и починены. Пришла пора ответить.

Ее глаза слегка косят, отчего у меня создается впечатление, что ей грустно, и я знаю, что сейчас она задаст мне самый важный вопрос в жизни.

– Пришла пора ответить, – говорит Птица Лесная Царица. – Ты готова стать мамой Шуэтты? [1] Да или нет?

– Что, если я скажу «нет»?

– Тогда она умрет.

– А если скажу «да»?

– Тогда она, возможно, убьет тебя, – говорит она. – Быстро-быстро-быстро. Ей нужна мама, или ей придется умереть.

Меня оставили одну в этой голой больничной палате, бросили, как пустой пластиковый контейнер с прилипшими остатками заплесневелой вонючей еды. На одеяле пятна. Простыни изорваны. Палата маленькая, без окна. Я слышу вокруг себя ритмичное шуршание и свист, как будто внутри стен шевелится мелкая живность. Пришла пора ответить. Я не успеваю собраться с мыслями, как в палату заходит медсестра Планшет и спрашивает, как я хочу назвать ребенка. Такое ощущение, что мне нужно срочно придумать подходящее имя, потому что этот ребенок умрет без свидетельства о рождении, если я не потороплюсь. Муж уже выбрал имя, но я, хоть убей, не помню. Потом я слышу тихую арию у себя в голове, ту, из нестерпимо трагичной оперы Массне «Вертер» – Va! Laisse couler mes larmes! – и слезы начинают течь внутри меня, стуча прямо по сердцу, пока я не слышу настоящее имя своей детки.

– Ее зовут Шуэтта, – говорю я.

– Ши-этта? – переспрашивает медсестра Планшет.

Придется диктовать по буквам. Она неправильно расслышала. Вскоре все станут звать тебя Шарлоттой, несмотря на то, что это не твое имя и ты в жизни не будешь на него отзываться. Сейчас мне некогда обо всем этом задуматься, Шуэтта, потому что настало время отвечать. Мне нужно найти тебя. Мне нужно спасти тебя. Но я не могу сбежать, потому что стоит медсестре Планшет выйти из палаты, как в нее врывается моя свекровь, будто волна, которая выбрасывает на берег обломки корабля после шторма. Я силой загнана обратно в постель. Я не могу обогнуть ее и уйти. Нервная жестикуляция свекрови ставит меня в тупик. Она хватает ртом воздух, впивается ногтями в собственную кожу и ведет себя так, словно только что услышала новость о катастрофе с большим числом пострадавших. Но что еще хуже, через секунду рядом с ней возникает мой свекр, безмолвный и в подтяжках, хлюпает носом в знак скорбного сочувствия. Кто их сюда впустил? Я хочу позвать жандармов.

– О, милая, милая, милая, – говорит свекровь. – Сын уже летит из Сиднея. Он в курсе. Он все знает. Он уже на полпути к дому. Возможно, сейчас пролетает над Гавайскими островами. Он совсем скоро появится здесь. Что говорят врачи? И вообще, где врачи?

Я говорю свекрови, какая разница, где врачи. Где мой ребенок? Поняв, что расспросами от нее ничего полезного не добиться, я поднимаюсь с постели и отправляюсь на поиски.

– Милая, тебе нужен отдых, отдых, – говорит свекровь. Она пытается перегородить мне дорогу, но я все же выскальзываю в дверь. Она быстрой рысью бежит за мной следом, тащит меня за рукав. Я вырываюсь. Ускоряю шаг. Я замечаю знаки, иду по следу. Вскоре я нахожу свою девочку в пластиковом контейнере, окруженную другими малышами в таких же отдельных контейнерах. Все они утыканы трубками и иголками. Эта дикая варварская картина наполняет меня гневом. «Мисс, мисс, здесь стерильная среда!» – кричит человек в маске. Крылья моей малышки покрыты ссадинами и синяками, так сильно она билась об стенки кувеза. Она одинока и напугана. Я поднимаю крышку контейнера и беру ее на руки. Включается сигнализация. Глаза моей дочери еще не открылись, движения хаотичны, кожа покрыта черным первородным пушком. Я прикладываю ее к груди, и она начинает сосать молоко. Вскоре вокруг меня выстраиваются люди в медицинских масках, которые невнятно что-то кричат, обращаясь друг к другу.

Родители мужа пришли сюда за мной, как приблудные псы.

Свекр предпринимает лихорадочную – и неудачную – попытку выхватить ребенка из моих рук.

– Я ее свекровь! – орет свекровь. – Это дитя – моя внучка! Ее отец – мой сын! Эта женщина не имеет никакого права отказываться от лечебных процедур без разрешения отца ребенка! Отец скоро будет здесь!

Но в свидетельстве о рождении нет имени ее сына.

В строке «второй родитель» я написала: Сова.

Я подписываю еще одну бумагу.