Совушка, стр. 11

– Спасибо, – говорю я.

– Серьезно тебе говорю, кишки наружу.

– М-м-м.

– Так а ты почему в темноте сидела?

– Даже не знаю, – отвечаю я. – Возможно, задремала.

Муж кивает и ставит на пол портфель. Он вешает пиджак в гардероб, а потом просто стоит у двери, с интересом меня рассматривая. Он не подходит ближе. Просто оглядывает меня издалека.

– У тебя трава в волосах, – говорит он.

Мир скользит к зимнему солнцестоянию, но мягко и без лишних движений, как бывает в регионах без ярко выраженной сезонности. Муж говорит, что ему необходимо срочно лететь в Сидней на конференцию по вопросам торговли. Его огромная теплая ладонь держит мою, маленькую и холодную. Предположительная дата родов больше чем через месяц, но он волнуется и проявляет заботу, постоянно спрашивает, не стоит ли ему остаться дома вместо того, чтобы ехать на очень важную конференцию по вопросам торговли в Сидней. Он хочет услышать от меня: «Нет, конечно, лети на конференцию». Так я и говорю. Он благодарно обнимает меня, и я прижимаюсь к нему. Муж все реже и реже дотрагивается до меня, не только из-за отвращения к моему естественному запаху, а еще и потому, что его сбивают с толку мои беременные формы. Такое ощущение, что между нами зажат шар для боулинга. Он больше не знает, как обхватить меня. Но сейчас его крепкие каменные руки смыкаются вокруг меня, и я понимаю, как сильно по нему скучала. Ощутив его дыхание у себя в волосах, я словно возвращаюсь в свою любимую страну. Однако совершенно неумышленно, даже находясь в объятиях мужа, я не могу не вспоминать откровенные объятия своей пернатой любовницы – а также не сравнивать между собой два этих чувства любви. У моей любовницы-совы, как у мужчины, не было груди, но в остальном она была женщиной. Мне так нравилось, как она расправляет перья одно за другим и гладит ими мою кожу, словно тысячей мягких пальчиков. Но грудная клетка моего мужа тоже хороша, особенно теперь, когда он обнимает меня в мире надежных прямых углов, в то время как любовница-сова далеко, во мраке, живет в глухой чаще и ловит мелких грызунов себе на ужин. Я слышу живое сердцебиение мужа, заглушающее воспоминание о более быстром и тихом стуке сердца моей любовницы-совы. Я снова хвалю себя за правильное решение воспитывать совенка в паре с партнером с более размеренным сердечным ритмом, как у моего мужа, а не с быстрокрылым трепетанием сердца, как у любовницы-совы. Я пытаюсь запомнить всем своим крошечным телом, что чувствую, когда муж крепко меня обнимает, чтобы потом вспоминать, как я на самом деле любила его в тот день, когда он уезжал в Сидней, но тело будто бы знает, что мы никогда уже не будем так близки, как сейчас, в этом объятии, в момент, когда я на восьмом месяце беременности и вскоре рожу сову, а муж собирается улететь от меня.

Наступает зимний день, когда воздух чист и необычайно свеж. Муж по-прежнему в Сиднее на конференции по вопросам торговли, и я его за это не виню. На земле слой снежной пыли. Свет, льющийся ко мне в комнату, полон тревожного ожидания. Я боюсь, что вот-вот наступит внеочередное затмение. До родов еще месяц, но меня от волнения бросает в пот. Чтобы успокоиться, я решаю принять прохладный душ. Капли ударяются об мою кожу, как мелкие тлеющие угольки. Голый мокрый живот кажется огромным, раздутым. Пока я намыливаю его, что-то то и дело выпирает: то ли пятка, то ли локоть. Это движение настолько отвратительно, что мне необходимо на несколько часов покинуть собственное тело. Вернувшись обратно, я ощущаю схватки. Чтобы избежать ненужной суеты, я звоню в службу спасения 911, и за мной приезжают. Все ведут себя спокойно, кроме водителя, который включает сирену и так резко входит в повороты, что носилки, к которым меня пристегнули, накреняются то влево, то вправо и кожаные ремни больно врезаются в ребра. Ногти окрепли, под ними кровь и кусочки кожи. Я прикусываю язык, и из уголков рта течет свежая алая кровь. Меня тянет выклевать внутренности того, кто склоняется надо мной, высосать мягкие ткани, но, прежде чем я успеваю дотянуться, скорая резко тормозит, и задние двери распахиваются. Я переваливаю за горизонт событий.

– Поставьте ее ноги на подставки! – кричит чей-то голос.

Глаза моего врача над хирургической маской цвета масла канолы.

Брови цвета сметаны.

В следующую потугу прорезывается головка, затем вылезает полностью, следом выскальзывает все тело.

Доктор Канола поднимает ребенка за ноги, снова и снова хлопает ладонью по телу, будто готовит кусок мяса.

– Срочная тендеризация! – кричит он.

А может быть: «Срочная аспирация!»

Или: «Срочная респирация!»

Свет звучит так резко. Какие-то металлические предметы сталкиваются перед моими глазами. Голубой шнур перерезан.

Пятку пронзают копьем.

– Бедная малышка! – кричит кто-то прямо мне в ухо.

Доктор Канола перечисляет под запись: «Голова с хохолком. Глаза желтые. На коже хитиновые чешуйки. Гениталии неопределенные. Наблюдения за новорожденной подтверждают принадлежность к отряду совообразных».

Медсестра Планшет все фиксирует. Доктор Канола считает, что разговаривает на особом врачебном языке, который не доносится до меня, его пациентки. Однако я прекрасно все слышу. Доктор Канола чувствует, что я слушаю, резко поворачивает голову и смотрит на меня.

– У вас девочка! – кричит он.

Я лежу на спине, голова затекает и застывает.

Я хочу взять свою девочку на руки, но ее спешно уносят.

Доктор Канола улыбается мне из-под хирургической маски. Он пытается отвлечь меня от мысли о том, что новорожденной нет рядом. Я окончательно теряю к нему доверие.

– Это вас успокоит, – говорит доктор Канола.

И со злым умыслом в душе делает мне укол.

Сразу после укола мне начинает сниться сон. Я знаю, что это сон, потому что, хотя меня еще не увезли из родовой, я поднялась к потолку и с высоты птичьего полета наблюдаю за доктором Канолой. Теперь я смотрю на своего врача совсем под другим углом. Передо мной уже не злой и коварный человек. Отсюда я вижу его таким, каким он видит себя сам: добрым и внимательным мужчиной, человеком, который пошел в медицину, потому что хотел помогать людям. Он только что сделал укол мощного успокоительного женщине на операционном столе, чтобы предотвратить ее истерику. Теперь добрый доктор смотрит на новоявленную мать с трагической судьбой, усыпленную на столе. Его взгляд нежен. Кажется, он готовится благословить эту женщину, но вместо этого быстро выходит из родовой, снимает хирургический халат и продолжает свой рабочий день. Во второй половине дня доктор Канола делает два кесаревых сечения и принимает еще одни естественные роды. Одну женщину он отправляет домой с ложными схватками. Потом он в течение часа заполняет документы для страховой у себя в кабинете, после чего встречается с представителем фармацевтической компании, который дарит ему много бесплатных образцов нового барбитурата.

Когда смена заканчивается, доктор Канола сразу уходит домой. Самый обычный день, с той лишь разницей, что тем вечером, обнимая свою любовницу, доктор вдруг испытывает незнакомое чувство. Это что-то вроде страха, но не страх. Скорее осознание, что он однажды умрет. Разумеется, будучи врачом, он постоянно имеет дело с человеческой смертью. Но теперь доктора Канолу начинает как-то по-особому заботить тема смерти. Он не может отделаться от мысли, что его тело не более чем пакет с водой, который вот-вот лопнет.

Внезапно доктор Канола понимает, что в этой новой озабоченности темой смерти виноват чудовищный ребенок, который родился в тот день первым, с самого утра. Он не может забыть это дитя. Доктор Канола ловит себя на мысли: «Этому ребенку было бы лучше умереть, для его же блага». Его самого до глубины души потрясает собственная мысль, по сути, пожелание смерти безвинному младенцу. Он врач, целитель. Ни разу в жизни он не рассматривал возможности неоказания помощи ребенку с пороками развития. Но теперь он сомневается, думает, зачем все эти годы он так героически борется за жизнь каждого ребенка без исключения, несмотря на то, какими несуразными и несовершенными они рождаются на свет. Испытывают ли родители благодарность за его усилия? Или ненавидят его до конца своих дней за то, что с его помощью обрели ребенка, неспособного их полюбить и призванного только лишь истощать их ресурсы, лишать их жизни и делать несчастными? Разве можно быть уверенным, что такой ребенок вообще осознает, что живет? Что, если он сам бы выбрал избежать подобной участи, если бы имел право выбора?